— К чему ты клонишь?
Громыхало сплюнул себе под ноги, растер сапогом.
— Да вот только почему мы их бьем? Почему римская мощь тает, как снег в теплой весенней воде? Почему их города стоят пусты? Почему римская армия состоит из франков, готов, герулов, лангобардов, но только не римлян? Где эти римляне, которые всегда правы?
Вехульд вытаращил глаза:
— А при чем тут римляне?
— Я лучше пойду с неправым Фарамундом, — ответил Громыхало.
Вехульд помолчал, сказал негромко:
— Но наш разговор между нами?
— Конечно, — заверил Громыхало. — Понимаешь, я ведь на твоей стороне всей головой с ее мозгами, если они есть. Но вот сердце... или то, что выше и головы и сердца... оно говорит, что прав все-таки Фарамунд...
— Но не понимаешь, как прав?
— Не понимаю, — признался Громыхало. — Просто чую.
Вехульд снова помолчал, потом невесело улыбнулся:
— Наверное, я тоже дурак. Ладно, поможем ему добыть свою женщину. А на золото — плевать! Честь дороже.
Дорога долго плелась по опушке леса, затем нехотя свернула, пошла пробираться через чащу. Дорогу здесь проложили недавно, явно же не поселяне, чувствовалась рука чуть ли не римлянина: дорога шла ровно, по сторонам спиленные деревья, все сгнившие до половины, явно спилены в один день.
По обе стороны тянулась настолько плотная зеленая стена кустарника, что можно было спрятать целое войско. Фарамунд велел лучникам схорониться за поворотом, а остальные привычно попрятались за корягами, выворотнями, укрылись за кустами. Птичий щебет затих, что выдавало расположение засады, но люди сидели неподвижно, и снова над головами зачирикали птахи, а белки и прочая мелочь начали носиться взад-вперед, роняя на плечи и сгорбленные спины вышелушенные шишки.
По лесу пронесся тоскливый волчий вой. Все насторожились, Громыхало каркнул вороном. Через некоторое время увидели, как по дороге бегом мчится лохматый человек, дикий и заросший настолько, что его можно было принять за худого облезлого медведя.
Фарамунд приподнялся, поманил:
— Эй, давай сюда! Что увидел?
Оборванец сказал торопливо:
— Уф, бежал как заяц!.. А чего торопился? Идут строем, а впереди пускают в лес человек по десять. Из местных, что им служат. Так что они сразу вас обнаружат...
Громыхало буркнул:
— Это последнее, что они увидят.
— Но вам-то не они нужны? А римляне будут готовы... Да они и так готовы.
Фарамунд стиснул челюсти. Он уже видел, что римляне в их знаменитом строю просто неуязвимы. Отряд в полста человек вроде бы невелик, но римляне дерутся так, словно дерется один человек, наделенный силой пятидесяти, а в схватке с людьми такой выучки можно положить целое войско.
Туман впереди вроде бы чуть поредел. Стало видно не на длину копья, а на бросок тяжелого дротика. Фарамунду все время казалось, что в тумане двигаются фигуры. Напряженные до ломоты глаза видели то всадников на конях, то чудовищных зверей, то страшных толстых баб, словно бы вылепленных из снега.
Внезапно порыв ветра донес какой-то звук, но еще раньше Фарамунд ощутил легкое движение под ногами. Земля начала мерно вздрагивать. Он со страхом и восхищением понял, что римляне даже здесь, в диких чужих краях, не растеряли это удивительное свойство римлян: шагать как один человек!
— Приготовиться, — велел он хриплым голосом. — Не дать опомниться...
Хотя сам сознавал, что этих застать врасплох просто невозможно. Рядом Громыхало поплевал на ладони и поудобнее перехватил молот. Вехульд двигал мечом взад-вперед, проверяя, как ходит в ножнах, потом опомнился и застыл, держа его перед собой острием вперед.
Оба видели, как менялось лицо рекса: сперва отвердели скулы, лицо потемнело и стало похоже на морду разъяренного волка. Даже верхняя губа приподнялась, показывая острые клыки. Уши дрогнули и слегка отодвинулись, шея напряглась, а от нее жилы пошли вспучиваться по груди, плечам, и даже друзьям стало страшно, когда человек на глазах превращается в безумца, наделенного богами нечеловеческой силой.
Из-за поворота выдвинулось бронированная стена шагающих легионеров. Стена деревьев осталась далеко слева, а другая на целый полет стрелы справа, здесь же ровная как доска земля вздрагивает от мерного топота, суровые лица угрюмы, покрыты грязью из пота и пыли, но шлемы блестят ярко, так же сверкают медные панцири, наконечники длинных копий, что несут в правой руке, блестят и на металлических полосках щитов, что у каждого висит на левом локте.
— Убивай! — заорал Фарамунд.
Конь, оскорбленный прикосновением шпор, ринулся вперед, как брошенный пращей камень. За спиной грохотали копыта. Фарамунд чувствовал, что натиск молниеносен, место выбрал правильно, все сделал верно...
...но римляне мгновенно остановились, передние три ряда разом уперли древка копий в землю, присели, укрывшись за щитами, справа и слева тоже развернулись, готовые точно так же встретить неожиданное нападение с боков. Только тыл был открыт, но там двигались тяжело груженые телеги, которые сопровождала толпа воинов без копий, но зато прекрасно вооруженных для схватки лицом к лицу.
Фарамунд на полном скаку метнул дротик. В третьем ряду легионер завалился навзничь, пронзенный почти насквозь. Остальные держали копья настолько крепко, словно те торчали из надвигающейся скалы. В то же время, когда одни копья удерживали нападающих, другие слегка оттягивались назад, а затем били со страшной силой коротко и зло, оставляя глубокие рваные раны.
Над лесом стоял страшный крик, ругань, вопли, но кричали только франки, римляне сражались в холодном презрительном молчании. Они даже словно не сражались, а только удерживали нападающих на месте. Короткие движения копий напоминали движения кожи коня, что время от времени дергается, брезгливо сгоняя надоедливую муху.
Громыхало вздыбил коня, сразу два острия вонзились бедному зверю в грудь, третье метнулось к лицу старого воина, но он со словами «Вот спасибо!» ухватился за копье, что помогло ему не свалиться с падающего коня. Копье он выдернул, отшвырнул, а сам, схватившись за молот, пошел с грохотом бить по щитам, разбивая их в щепы.
Вехульд затрясся, глаза стали безумными. В уголках рта выступила пена. Вены и жилы страшно напряглись, он с поднятым мечом ринулся прямо на стену щитов. Рядом с Фарамундом падали пронзенные копьями. Он в ярости рубил огромным мечом выставленные копья, крушил, ревел как зверь. На него со страхом и изумлением смотрели застывшие одинаковые лица, но это был все тот же один человек с множеством лиц, и Фарамунд ощутил, как стыд начинает вытеснять священную ярость.
Он отступил на шаг, огляделся. Унгардлик бросил свой отряд слева, Вехульд вышел из боя и с горсткой отважных зашел справа, но их и там встретил лес копий. Римлян в пять раз меньше, но пока не видно, чтобы хоть кто-то из них погиб, хотя явно же гибли, он сам убивал, начиная с броска дротика...
