— Убивай! — закричал он страшно.
Второй натиск римляне отбили все так же легко. Они начали пятиться, а телеги, как заметил Фарамунд, остановились и выстроились кругом. Если римляне отступят за них, то оттуда уже не выбить, а они своими длинными копьями перебьют их как кур...
— Убивай!!! — заорал Фарамунд. — Боги смотрят на нас!
Раздались яростные крики:
— Убивай!
— Убить всех!
— Праотцы смотрят!
— Не опозорим...
Римляне отступали тоже шаг в шаг, молчаливые, суровые, плечо в плечо. Строй слегка колыхался, но не ломался. Некоторые из людей Фарамунда начали обстреливать из луков, однако железные наконечники лишь щелкали о шлемы, втыкались в щиты, но ни один из римлян не охнул, не завалился навзничь.
Перед Фарамундом вырастали все новые копья, он рубил, расшибал щиты, во все стороны летели осколки древесной щепы и железные полоски, но римляне все так же спокойно отступали перед его яростным натиском, почти не замечая его ярости, его бешенства, а он не видел, чтобы кто-то падал от его меча.
Задний ряд вплотную приблизился к телегам. Там уже ждали возчики с длинными копьями в руках, готовые бить с высоты телег. Рядом с Фарамундом Рикигур визжал как поросенок, его перекосило, он трясся, затем вдруг схватил убитого воина, с которым столько пили и грабили вместе, швырнул на лес копий, тут же подхватил тело еще одного сраженного и швырнул следом, а затем и сам метнулся за павшими друзьями. Лес копий вонзился в тело первого, их пригнуло к земле, еще пара копий ударила в летящее тело второго, тоже опустились, а следом метнулся ревущий, как разъяренный медведь, Рикигур.
Фарамунд то ли от бешенства, то ли увидел удачную щель, но поднял коня на дыбы и бросил следом за Рикигуром. Оба пошли расширять щель страшными взмахами не по-римски длинных мечей. Следом ворвались Громыхало, Фюстель и Шамич, он слышал их крики, ругань, в голове гремело от грохота железа по железу.
В лицо плеснуло теплым, он ощутил соленое, потом плеснуло еще и еще. Он не знал: своя или чужая кровь, им владело священное безумие, посылаемое богами лучшим из воинов, они не чувствуют ран, а умирают на поле боя только от усталости.
Даже сейчас на лицах римлян не было страха, только угрюмая обреченность. Их копья изрубили, а короткие римские мечи бесполезны против длинных мечей франков, закаленных, превращенных из сырого железа в прочную сталь. С высоких седел Фарамунд, Громыхало, Вехульд, Унгардлик и все, кто вломился в брешь, беспощадно рубили головы. Закаленная сталь рассекала шлемы, как будто те были из глины.
Из леса высыпали новые воины, на этот раз подоспели пешие. В римлян полетели камни из пращ, многие разом метнули дротики, на телегах с криками падали последние защитники.
Прижатые к телегам, не успевая повернуться и вскарабкаться на них, римляне защищались с мрачным упорством. Ни один не пал на колени, не молил о пощаде. То ли римская стойкость, то ли полное равнодушие к жизни, но озверелый Фарамунд рубил и крушил, уже не понимая, с людьми ли сражается, или же неведомая сила оживила лесные пни, нечувствительные к боли.
Солнце выглянуло неожиданно. Мечи и шлемы заблестели ярко, слепя глаза. Фарамунд заорал:
— Сами боги подают знак!.. Не давай уйти!
— Руби! — пронесся клич. — Руби всех!.. Чтоб ни один не ушел!
Когда последние легионеры пали, защитники телег почти не сопротивлялись. Напрасно Фарамунд, спохватившись, кричал, чтобы брали в плен. Рассвирепевшие франки, на глазах которых гибли друзья, перебили всех, а потом еще бегали с окровавленными ножами, перехватывали горло каждому, кого считали только раненым. А самых сильных и доблестных легионеров, вокруг которых трупов их товарищей было больше всего, разрезали на части, а окровавленные куски разбросали по кустам на поживу лесному зверю.
Глава 17
Фарамунд с тремя воинами погнался за убегающими, вдруг да там кто-то из тех, кто знает о Лютеции. Их легкие кони настигли без труда, сперва порубили пеших, затем настигли франков-федератов, убегающих на тяжелых римских конях. Эти убегали так же молча, как молча дрались и умирали легионеры, пригибались к конским шеям, прятали лица в развевающихся лицах.
Фарамунд рассекал мечом спины, затылки, несся дальше, и лишь когда под ударом упал последний, со злым недоумением огляделся по сторонам. Конь пробежал немного, волоча упавшего, остановился. Брюхо было в мыле, с удил капала пена. Никто не ушел, а кто успел скакнуть в кусты, и пытается уйти пешком через заросли, того изловят лесные молодцы. Здесь же ни одного из тех, кто поднимался выше казармы, да и то не легионерской, а вспомогательных отрядов....
Возвращались все еще злые, не насытившие сердца местью. Между деревьями трупы лежали уже голые, многие изрубленные в припадках ярости уже после смерти. Над телами роились крупные зеленые мухи. Двое волков, рыча, выдергивали кишки из распоротого или прогрызенного живота.
Фарамунд вскричал в гневе:
— Так неужто ни одного не взяли?
— Ни одного, — ответил Громыхало с сожалением.
— Эх, — сказал Фарамунд со злостью, — я же говорил!
— Не утерпели, — сказал Громыхало, — а жаль... Я бы хотел хоть парочку повесить сам... На дереве хорошо вешать! Так, чтобы стоял на пальчиках. Ветка пружинит, тянет вверх, глаза выпучены, морды красные, пена изо рта... Стоят на цыпочках, будто взлететь пытаются, ха-ха!
Люди все еще раздевали убитых, доспехи складывали на одну телегу, и так полную разными товарами почти доверху, одежду и сапоги — на другую. Своих убитых оттащили в сторону, но их оказалось так много, что полдня только копать могилу.
— Души их уже на небесах, — сказал Фарамунд, — а тела... Кто из мужчин обращает внимание на одежду? Главное — сберечь в чистоте свой меч, а не ножны.
Громыхало согласился восхищенно:
— Хорошо сказано, рекс! Душа — это меч, а тело — всего лишь ножны
— А, покинув ножны, — заключил Фарамунд, — душа свершит еще более великие дела!
Он дал сигнал двигаться, римские кони послушно потащили тележки, как вдруг донесся чистый звонкий голос:
— Рекс, неужто оставите этого поганца? Он же смеется над нами!
На пригорке на своей рыжей лошадке сидела Клотильда. Фарамунд проследил за нею взглядом. Служанка, задрав голову, грозила небу кулаком. В двух шагах гордо вздымалась исполинская сосна. Присмотревшись, заметил, как на самой верхушке среди редких ветвей мелькнула нога в римской сандалии.
Фарамунд спросил быстро:
— Кто там?
Клотильда сказала негодующе:
— Да парнишка с ними был! Когда начали рубить последних, он выскользнул, сиганул на это дерево!
Фарамунд окинул взглядом высокий гладкий ствол, совершенно без сучьев, как у всякой сосны, выросшей в густом лесу, когда первые ветви начинают расти на самой вершинке.
