Костырин достал из кармана лист бумаги и ручку и положил их перед Марией Леопольдовной.
— И помните, — холодно сказал он, — если вы выкинете какой-нибудь фокус, я сделаю из вашей племянницы ремни. Но сначала отдам ее на обработку моим друзьям. Они знают, как доставить удовольствие девушке с помощью нехитрых приспособлений.
— Это точно! — отозвался толстяк. — И в секс-шоп бегать не придется! Бутылка и нож в руках профессионала способны делать настоящие чудеса!
Он раскрыл пасть и засмеялся таким смехом, что у Марии Леопольдовны похолодело внутри.
6
Кабинет банкира Владимира Геннадьевича Кожина не изменился с тех пор, как в нем побывал Дмитрий Костырин. Тот же портрет президента на стене, та же фотография мэра на столе. Тот же кожаный диван, те же мягкие кресла, в одном из которых восседал хозяин кабинета, а в другом — его гость, ветеран и политик Кирилл Антонович Садчиков. Коллеги пили коньяк, закусывая его тонко нарезанным лимоном, и беседовали.
Садчиков пришел час назад. И за этот час коллеги многое успели обсудить. Теперь они подошли к главному вопросу сегодняшнего дня, к тому, что им обоим было неловко и неприятно обсуждать.
— Кирилл, мы не можем рисковать, — говорил бархатным баритоном Кожин. — Слишком многое поставлено на карту. Если они ухватятся за ниточку, то легко размотают клубок. И тогда нам с тобой непоздоровится.
— Это я и без тебя понимаю, — мрачно ответил Садчиков. — Лучше скажи, что ты предлагаешь?
Кожин повертел бокал вхоленых загорелых пальцах и сказал:
— Я считаю, что мы должны подстраховаться.
Садчиков прищурился:
— На что ты намекаешь?
— Сам знаешь на что.
— Ты хочешь ликвидировать Костырина?
Кожин улыбнулся и кивнул:
— Именно.
Кирилл Антонович задумчиво потер пальцем белесый шрам, четко проступающий на багровом вспотевшем лбу.
— Вряд ли это понравится Костырину-старшему, — сказал он наконец. — Генерал в последнее время и так не в себе.
— Генерал будет помалкивать. Он сам по уши в дерьме.
— Генералы — люди непредсказуемые.
— Напротив, — возразил Кожин. — Генералы — самые сговорчивые люди на свете. Особенно с тех пор, как погоны пошли на продажу.
Говоря «погоны пошли на продажу», Владимир Геннадьевич Кожин конечно же выражался не в буквальном, а в переносном смысле. Имея в виду продажность некоторых генералов, которые всегда готовы поменять честь мундира на что-нибудь более выгодное и осязаемое.
— Не знаю, не знаю, — проговорил Садчиков. — Дмитрий — хороший парень. Он мне почти как сын.
— Хороший. Кто спорит? Мне он тоже всегда нравился. У него есть воля и хватка. И есть харизма. Но он допустил оплошность. Большую оплошность! Посуди сам: где гарантия, что он не расколется, если его хорошенько прижмут к ногтю?
— Но ведь его еще не прижали. И потом, этот парень-граффер до сих пор в бегах.
Банкир Кожин отхлебнул коньяк и сухо сказал:
— Ты меня удивляешь, Кирилл. Когда прижмут — будет уже поздно. Мне ли тебе об этом говорить? Даже если ты выйдешь сухим из воды, на будущее в качестве большого политика тебе рассчитывать больше не придется. А если дело приобретет огласку, как обещал этот хлыщ из Генпрокуратуры, тогда и на партии можно будет поставить крест. Слишком многое поставлено на карту, Кирилл… Слишком многое.
Садчиков вновь потер шрам и мучительно поморщился.
— Да, ты прав. И все же — не по душе мне это дело. Очень не по душе.
Банкир пожал плечами:
— Мне тоже не по душе. Я ведь не палач. Но иногда приходится делать неприятные вещи. Если хочешь, я возьму реализацию на себя.
Садчиков покачал головой:
— Нет. Дмитрий — мой воспитанник, я все сделаю сам. Тут нужно действовать с умом. Дима хитер как лис. А после прокола с мальчишкой-граффером он стал еще хитрее.
— Справишься?
— Справлюсь, не волнуйся. А ты держи на мушке генерала. Денег не жалей.
— Не буду, — пообещал Кожин. Он поднял бокал. — Ваше здоровье, коллега!
7
Садчиков был далеко не маленького роста, но рядом с громилой Бутовым выглядел почти подростком.
— Садись, Бутов. Выбирай, где тебе удобнее.
— А можно я в кресло сяду, Кирилл Антонович?
— Садись.
Бутов сел и вытянул перед собой длинные, обутые в тяжелые ботинки ноги. Они занимали почти пол-кабинета.
«Ну и верзила», — подумал Садчиков. После того как Бутов уселся (уменьшившись, таким образом, в росте на пол метра), Кирилл Антонович почувствовал себя немного комфортнее. Он обошел стол и уселся на свое место.
— Э-э… Прости, но я что-то забыл, как тебя зовут.
Бутов улыбнулся, обнажив крупные щербатые зубы:
— Зовите просто Бутов. Или Бут. Мне так больше нравится. Звучит почти как Буч. Так звали Брюса Уиллиса в «Криминальном чтиве».
— В «Криминальном чтиве»? — не понял Садчиков. — А, ты про кино?
— Ну да, — кивнул Бутов.
Кирилл Антонович усмехнулся:
— Любишь кино, да?
— Не всякое. Только толковое. «Бумер» три раза пересматривал. И «Бригаду» видел. Только в «Бригаде» все фуфло и лажа. Реальные пацаны в таких польтах не ходят. Это все красивости.
— Гм… Значит, ты синефил.
— Чего?
— Кинолюб.
— А, ну-да.
Садчиков достал из стола бутылку виски и два стакана. Разлил виски, пододвинул один стакан Бутову.
— Я вообще-то виски не очень… — начал было тот, но вспомнил, где находится, и замолчал.
— За наше дело! — сказал Садчиков.
— За наше дело! — горячо поддержал его Бутов.
Они чокнулись. Бут выхлебал свою порцию залпом.
Кирилл Антонович ополовинил стакан и поставил его на стол. Глаза у Бутова заблестели, по щекам разлился румянец.
— Ты читал устав объединения «Россия для русских»? — спросил его Кирилл Антонович.
— Конечно! Только у меня это… память не очень. Я наизусть не помню.
— Ничего страшного, — успокоил громилу Садчиков. — Так вот, Бут, в уставе записано, что главное для любого члена объединения — это общее дело. И если общему делу что-то угрожает, каждый член обязан пожертвовать всем, что у него есть, но партию спасти!
— Да! Я это помню!
— И еще там написано, что если на пути у объединения появилось препятствие, то святой долг каждого члена партии сделать все от него зависящее, чтобы это препятствие исчезло. Так или не так?
— Так! — пафосно кивнул Бутов и сглотнул от волнения. Он понимал, что разговор этот — чрезвычайный, и был страшно польщен тем, что с ним так серьезно разговаривают. К этому добавлялось и огромное уважение, которое он испытывал к Садчикову, который служил в Афгане, был героем, он по-настоящему — десятками, а может, даже сотнями! — мочил черномазых недоумков.
Садчиков наморщил лоб и задумчиво продолжил:
— Дело в том, Бут, что сегодня для тебя настал решающий момент.
— Решающий?
Садчиков кивнул:
— Да. Сегодня предстоит выяснить, чего ты стоишь в роли защитника интересов русского народа. Судьба объединения в твоих руках!
Бутов посмотрел на шрам, украшавший лоб Садчикова, и снова сглотнул:
— Правда? А что я должен сделать?
— Ты готов выслушать?
— Да!
— И готов исполнить то, что потребует от тебя объединение? Не отвечай сразу, Бут, подумай. Это очень важно. От этого зависят жизни многих истинно русских людей.
Бутов для проформы изобразил задумчивость (он все понимал слишком буквально, и если его попросили подумать, он обязан был подумать) и затем выпалил:
— Я готов! Что нужно делать?
— В наших рядах появился предатель, Бут. Крыса! Он работает на милицию. Сливает им информацию. Он стучит обо всем, что мы делаем. Он хочет упрятать нас за железную решетку. Как псов. Как рабов.
— Ра… рабов?
— Да. У него есть досье на всех наиболее активных и действенных членов организации. В том числе и на тебя.
Бутову польстило, что его имя было в списке активных и действенных, однако одновременно он не на шутку встревожился. За решетку ему не хотелось.
— Нужно убрать этого предателя! — жестко сказал Садчиков. — Ликвидировать его! Убрать с дороги партии, пока он не наделал гадостей! — Он замолчал, пристально посмотрел на Бутова и сказал: — Как думаешь, сможешь?
— Я?
Садчиков важно кивнул:
— Ты, Бут. Для этого дела нужен человек сильный, решительный и надежный. Мы долго совещались, прежде чем остановились на твоей кандидатуре. Ты — лучший!
Бутов перевел дух.
— Я должен его замочить? — сказал он севшим голосом.
Садчиков, по-прежнему пристально глядя Бутову в лицо, кивнул:
— Да.
— А… как?
— Это мы обговорим. Мы обставим все так, что тебе ничего не будет угрожать.
