Читаем без скачивания Фантастика 1981 - Коллектив авторов

И вот пришел этот наглый, трусливый Аристарх и все разрушил.

Ноги Корнева заплетались, видно, от горя, так как выпил он совсем ничего. Автопилот подсознания вел его домой.

«Не надо было заходить на кухню, не надо», — корил он себя, тоскливо поеживаясь от холода. Ну да, он был решителен, искал Анечку. На нем ладно сидела милицейская форма, а бок приятно отяжеляла кобура с бутафорским пистолетом. Он жил еще своей ролью — крошечной, на две фразы, однако финальной и, по мысли Шукшина, суть важной. Как же: только утихли на сцене страсти, только «энергичные люди» уселись за стол, чтобы отметить примирение Аристарха Петровича с этой холеной лошадью Верочкой (луч прожектора уплывает в сторону, как бы случайно ложится на ворованные автопокрышки), и тут как гром с ясного неба, как само воплощение неотвратимости наказания является он, артист Корнев, и говорит свои две фразы, самые сладкие, самые прекрасные на свете фразы: «Всем оставаться на своих местах. Предъявить документы!» «Зачем же тебя, дурак, понесло на кухню?» — мысленно простонал Иван Иванович. Он снова увидел, как бесшумно приоткрывается дверь, а там… Возле плиты стоит его Анечка, а этот подлый жулик Аристарх, то есть Мишка Воробьев, жадно целует ей руку. Именно жадно. И именно целует. Это обстоятельство так поразило Ивана Ивановича, что он не сразу сообразил: свое гнусное занятие Мишка к тому же сочетает с не менее гнусными словами: «Как актер Ваня, конечно, сер, а как личность и вовсе бездарен…» Он обомлел. Он потянулся было к бутафорскому пистолету, затем повернулся, чтобы бежать. «Исчезнуть, умереть!» Его даже качнуло от горя. Левый локоть ушел в дверь кухни. Матовое стекло разлетелось. «Сволочь, — жалобно крикнул он Аристарху. — Ты, подлец, давно в камере должен сидеть…» Выскочил в прихожую, схватил пальто…

Жалость к самому себе пронзила его так, что из глаз брызнули, слезы. Иван Иванович остановился посреди проезжей части дороги, воздел руки и срывающимся голосом прошептал:

— Да, я ничтожество. Господи, убей меня! Или создай заново. Тварь свою…

За снежной замятью не было видно не то что лица господнего, но и неба. К тому же сзади бибикнула машина, и Иван Иванович отскочил на тротуар. Память подсказала ему: монолог, который он только что провoЗглашал, из второго действия «Черных кружев». Иван Иванович устыдился такого явного эпигонства и уже более твердо вошел в свой подъезд.

Лампочка в подъезде снова не горела. Ощупью взял из ящика почту, поднялся на третий этаж. Войдя в квартиру, Иван Иванович попытался пристроить пальто на вешалку, но из этого ничего не получилось: петля оборванная, да и вешать некуда — крючки заняты всяким барахлом. Из зеркала на него смотрел взъерошенный капитан милиции в растерзанном кителе.

Иван Иванович нервно хохотнул. Это тоже Аня. Уговорила его после спектакля не снимать форму, мол, тебе, лапушка, так идет.

«Лапушка»… Надо же откопать такое слово!..

В почте между двумя газетами лежала брошюра в блестящей скользкой обложке. Иван Иванович не сразу понял, что это пьеса. Двумя этажами выше жила Дора Павловна, заведующая литературной частью их театра, которая получала из ВААПа десятки драм, трагедий и разных там фарсов, размноженных на ротапринте. Многие годы Дора Павловна бескорыстно снабжала Ивана Ивановича новинками. То предлагала в театре, то бросала что-нибудь в его почтовый ящик. Единственное, что удивило Корнева, так это качество копии. Он оторвал предохранительный целлофановый язычок, и брошюра легко раскрылась.

От тонкой, как бы даже просвечивающей бумаги повеяло запахом хвои. На обложке значилось: «Проходная пешка, или История запредельного человека». Имя автора ничего Ивану Ивановичу не сказало. Зато взглянув на год выпуска, он почувствовал легкое удовлетворение: 2978. Так всегда! Копии делать научились, а опечатки как были, так и остались. Пожалуйста, на тысячу лет вперед прыгнули.

Иван Иванович полистал брошюру.

Монопьеса. Обширные и очень подробные ремарки. Такие ремарки — клад для режиссера. Точные психологические характеристики героя, динамика его настроения… Их слова как бы завораживают… Они повторяются, будто во время сеансов внушения, гипнотизируют… Интересная композиция. Беспощадно детализированная проза переходит в жемчужную нить стихотворения и наоборот… Внутренние монологи… Раскованность…

Какое-то волшебное расположение слов. Их связывает определенный ритм… Символика пьесы весьма доступная: свобода воли или, точнее, воля выбора. В шахматах и в жизни. Пешка вольна умереть пешкой, но может стать и ферзем. Если пройдет путь! У героя пьесы это выход за пределы своей роли, своей личности, своей жизненной территории… Выход за пределы судьбы и, наконец, полное перевоплощение…

Иван Иванович судорожно сглотнул, оторвался от текста.

Лицо его горело. Все волнения сегодняшнего вечера вдруг растаяли, исчезли. Странная пьеса неодолимо влекла его, в ней было нечто магнетическое, близкое ему, угаданное неведомым автором… Юрий Иванов, этот шахматист-неудачник, инфантильный и угасший человек, во многом похож на него, Ивана Корнева. Так же безлик, неуверен в себе… Даже страшно становится, до чего похож. Но он взрывается. Его дух! Юрий Иванов выходит за пределы своего унылого бытия и мышления. В нем пробуждаются источники света и силы. Откуда они? Где они?

Иван Иванович почувствовал, что его знобит. То ли перемерз, то ли от волнения. Он нашел на кухне початую бутылку коньяка, которая стояла там еще с Нового года, налил полный фужер и залпом выпил. Затем опять открыл брошюру.

— Я. знал человека, — прочел он вслух первую фразу, и его худощавое лицо озарила улыбка. — Мы были близки в то лето…

Иван Иванович понял, что полубезумный вечер кончился.

Начиналось новое действие. Начиналась безумная ночь.

Пьесу читать он закончил часа через полтора.

Все это время образ Иванова жег ему душу, будто пламя газовой горелки. Мысли шахматиста ластились к нему вместе с собственными, слова Юрия, имя его медом ложились на язык.

В очаровании этого образа, их внутреннем родстве было нечто непостижимое: он овладевал душой Ивана Ивановича так легко и естественно, будто всю жизнь они были единое целое, будто пьесу написали о нем, Корневе, о его будущем, о его выходе за пределы привычного.

Какой-то посторонний звук все время отвлекал его, и Иван Иванович наконец не выдержал и отправился на кухню, чтобы намертво закрыть ненавистный кран.

— Кап-кап, кап-кап, кап…

Он бессмысленно покрутил головой, не понимая, где еще может так занудно вызванивать о жесть вода. Затем подошел к окну и все понял. С железной скобы, которую забыли срезать строители, свисала сосулька. Сосулька плакала.