Я вытянула улыбку:
— Так лучше?
Она прищурилась:
— Не особенно.
Гвенейра протянула Ларе руку:
— Леди Лара, окажете честь первого танца?
Лара присела:
— С удовольствием. — Она вложила ладонь в ладонь Гвенейры — и они уплыли на паркет.
Лара будет танцевать всю ночь. Потеря дара сделала её изгнанницей в глазах части фейри, но сочетание красоты и дурной славы, новизны ситуации и поддержка Принцессы Крови и таких фейри, как Гвенейра, удерживали её на гребне популярности.
Я заметила Друстана у стола с угощениями — на нём был абрикосовый бархат с золотым кантом. Я обещала, что наше прошлое не станет помехой делу, — и нехотя направилась к нему.
— Ты должен мне ещё акты политики, — сказала я, наливая в хрустальный кубок пунш из общей чаши. Его уже хлебали многие, значит, отравы там, скорее всего, нет.
Он воззрился на меня с лукавой насмешкой:
— Привет, Принцесса Кенна. Как твои дела этим вечером?
— Мы обязаны обмениваться пустыми любезностями каждый раз? — повернулась я к нему. — Мы видимся достаточно часто.
— Правда? — Он вскинул брови. — Уже не так часто, как прежде.
— Я вижу тебя на всех праздниках Имоджен, — отрезала я, не реагируя на подтекст.
— Значит, не так часто, как мне хотелось бы. — Его взгляд потяжелел, он едва коснулся языком нижней губы.
Я свела брови:
— Не играй в соблазнителя.
— Это публичное событие, — продолжал он тлеть. — Приходится играть.
Раздражало, как хорошо он выглядит. Сколько часов он выучивал это выражение у зеркала? Специально ли вытянул одну прядь из гладкого хвоста?
— И с какой стати? — спросила я.
— Я делаю это сотни лет. Верность завоёвывают не одними мечами.
— Её завоёвывают тем, что ты делаешь, чтобы с тобой трахнулись?
— Порой — да.
Я закатила глаза и отпила пунш — надеясь, что глоток скроет укол, с которым я услышала его откровенность. Жидкость оказалась жёстче, чем я ожидала — Имоджен явно намерена держать всех полупьяными весь месяц.
— Есть причина, по которой ты признаёшься в этой тактике? Моё мнение о тебе лучше не станет.
— Не станет? — Соблазнительная маска дрогнула. — Ты хотела, чтобы я был честен. Моя сила строилась на связях. Заставить других желать чего-то — свободы, мести, нового мира, пиршества… или меня.
Я снова отпила — зная, что стоило бы держать голову ясной, как Каллен.
— Так ты поступил со мной.
— И да, и нет.
Я не ожидала, что он так легко это признает. «Да» обожгло, но и «нет» тем временем вцепилось когтями в нежные места моего сердца — в те, что до сих пор надеялись: хоть что-то из того, что было, между нами, — пусть малость — оказалось настоящим.
— Ты признаёшь, что соблазнял меня ради доступа к Дому Земли?
— Да, — сказал он, не отводя взгляда. — Но мне не нужно было заходить так далеко. Я сделал это, потому что хотел.
Я отвернулась, глядя на танцующих, пока переваривала многослойную боль его признания. Вихри фигур походили на лепестки, подхваченные ветром.
— Теперь уже не важно.
— Возможно. Но, как я говорил, правда может быть двойной. Ты хотела честности — так вот, говорю прямо: так со мной будет всегда. Тебе это может не нравиться, ты можешь считать это аморальным, но таков я.
Это не был ответ, который я хотела услышать — и оттого он понравился мне больше. Я снова посмотрела на него, поневоле оценив, что он наконец-то показывает, кто он есть. И, с той одинокой частью себя, что оплакивала эту потерю, — оценила и другое: раз наш роман был не до конца настоящим, то и не до конца ложным.
Но мне этого мало. Я хотела быть для кого-то всем. И чтобы он был всем для меня. И всё же это маленькое «да и нет» легло согревающим компрессом на внутреннюю рану.
Я попыталась взять тон полегче:
— Тогда дай знать, когда закончишь соблазнять зал, — обсудим наше общее дело.
— А почему бы не поговорить в танце? — Он протянул руку, улыбка стала беззубо-ослепительной.
— А почему бы не поговорить, сидя?
Улыбка дрогнула. Попался, подумала я. С Друстаном всегда истинно сразу два. Он понимал, что продвинулся, и стремился дожать. Это был не жест ради жеста и не честность ради меня — это был ход.
— Хорошо. — Он подал мне руку, и я, поставив пунш, взяла её; он повёл меня к свободному ряду кресел. Мы сели, он развернулся ко мне. — Я и не помню, когда в последний раз сидел на балу, — пожаловался. — Надеюсь, ты уже проверила, нет ли подслушивающих?
Я — нет. И мне пора привыкать к этой привычке. Я распахнула чувства, ища сердцебиение, дыхание, дрожь мышц невидимого шпиона.
— Никого рядом нет. — Я сразу перешла к делу: — Когда пришлёшь новые акты «политики»? В последнем письме ты обещал подробности по Эльсмире.
Он вздохнул:
— Пришлю список наших самых важных связей с чужими дворами, но главное — другое: Королева Брайар сегодня написала и мне, и Гектору. Она решила выделить войска нашему делу вне зависимости от того, кто возглавит объединённую армию. Солдаты уже выступили — будут здесь к концу месяца. — Он всмотрелся в меня. — Этого ты хотела?
Меня радовало, что война для Эльсмиры перестаёт быть прокси, но в животе всё равно кувыркнулась тревога. Если бы Брайар пообещала поддержку лишь Гектору — выбор сделали бы за меня.
— Это хорошая новость, — сказала я, надеясь, что он не увидит конфликта у меня на лице. — А войска Гримвельда?
— Тоже на подходе, если Гвенейра права. Должно быть, у них в Эльсмире свои шпионы.
Две армии идут к нам, пять домов — на ножах, один — в стороне… и всего двадцать дней. Мне пора решаться, чтобы наши могли собраться под одним вождём.
— А Дом Земли? — спросила я, подавляя панику. — Я заметила, ты чаще бываешь с Рианнон после приёма у Гектора.
Он склонил голову — золотая пыль на медных волосах вспыхнула от свечей. В нос ударил знакомый пряный дымок корицы.
— Рианнон… благосклонна к моим доводам.
Звучит как эвфемизм.
— К «доводам» или к твоему очарованию?
— Ревнуешь? — промурлыкал он.
— Осуждаю.
Его улыбка снова сбилась:
— Ты звучишь как… — Он мотнул головой, и улыбка вернулась. — Рианнон скорее столкнёт меня со скалы, чем даст себя соблазнить. По крайней мере в том смысле, о котором думаешь ты.
— А в каком я думаю?
Он повёл плечами — от него будто сильнее запахло тем самым пряным ароматом. Я возненавидела вспыхнувшие картинки: горячая кожа и сильные руки, занавесь огня и взлётная радость, на миг заставившая поверить в счастливый финал.
— Ты воображаешь, будто я постоянно раздеваюсь ради целей, — сказал он, — но это — наименьшая часть. Большинство тех, кого я привожу к нашему делу, «соблазнены» другими желаниями. Рианнон хочет, чтобы Дом Земли заговорил в полный голос; она хочет мести за погибших; она хочет всякой власти, какую можно ухватить, — потому что считает, и я с ней согласен, что распорядится ею лучше большинства.
Большинство тех, кого я привожу, соблазнены другими желаниями. Был ли путь к его целям, где я не влюблялась бы? Или он с первого же взгляда прочёл во мне брешь — отчаянную потребность, чтобы обо мне заботились?
— Ты рассчитываешь увести её от Гектора? — спросила я, снова чувствуя этот разрыв: притягательную честность — и боль, что правда мне не по вкусу.
— Такую фейри, как Рианнон, не нужно «уводить». — Он развёл руками. — Как и Даллайда, она ставит конкретные задачи. Не так важно, кто поможет их выполнить.
Даллайда, которая потребовала Дом Крови как приз — и мне остаётся верить, что Друстан сдержит слово и не предложит его ей.
— Всё ещё держишь Королеву Тварей на поводке? Она однажды перегрызёт тебе руку.
— Сначала перегрызёт чужую. — Он подался вперёд, опёрся локтями о колени; взгляд беспокойно скользнул по танцполу — будто он уже видел себя в вихре. — Имоджен заигрывает с Тварями — она умна, — но полной вольницы им дать не готова, и Даллайда это знает. Я этим пользуюсь.
