— Пока что. — Я наклонилась заговорщически: — Я ещё толком не начинала. Могу быть очень назойливой. — Я прикусила губу, и его взгляд за этим двинулся. — Если тебе это милее, чем танец.
Я и сама не знала, почему мне это так важно. Он уже отказал — и это следовало бы уважить.
Только он и не сказал «нет», правда? Он сказал: не используй меня, и я не люблю танцевать. А я и не просила танцевать — я спросила, хочет ли он.
Он колебался — что на него не похоже, — и вдруг я ясно поняла: он хочет. Он просто не считает, что заслуживает — как не считает, что заслуживает любого иного проявления мягкости и заботы. Я рискнула и, отпустив его руку, протянула ему ладонь:
— Лорд Каллен, — присела я в реверансе. — Окажете мне честь этого танца?
Его ресницы опустились на миг — взгляд скользнул к моей раскрытой ладони. Потом он вздохнул и вложил свою в мою:
— Да, Кенна.
Музыка замедлялась и перетекала в новую тональность, пока мы шли к середине зала. Некоторые пары ещё кружились, другие менялись партнёрами; по краям фейри пили и плели интриги. Нас провожали любопытные взгляды, веера взмывали, прикрывая шепчущие рты.
— Они, наверное, думают, что я тебя шантажирую или допрашиваю, — мрачно сказал Каллен.
— Почему?
— Это обычно единственная причина, по которой я с кем-то танцую.
Он ведь и со мной однажды так сделал, правда? На весеннем равноденствии — пригласил, то есть велел, — и почти весь танец выпытывал о Друстане и Доме Земли.
— Не удивительно, что ты не любишь танцевать.
Он коротко хмыкнул, но не ответил.
Я отпустила его руку, когда мы выбрались на свободный край паркета, и повернулась к нему лицом. Это был не фигурный танец с синхронной хореографией — музыка тянулась медленно, с надрывом, требовала близости. Я подняла руки, и, хотя Каллен колебался, соглашаясь, в самом движении он не колебался вовсе: притянул меня в объятие. Его правая ладонь легла низко на обнажённую спину — как раз под кончик серебряного хвоста Кайдо — и от того, как тонкая цепь на его ладони прижалась к моей коже, меня пробрало дрожью.
Не кусайся, напомнила я Кайдо.
Каллен повёл в первый шаг — напряжение в его руках и удерживало, и направляло. Он двигался так же изящно, как с клинком.
На языке вертелись слова. Пошутить, будто собираюсь его «допрашивать»? Спросить, сколько элесмарских войск на марше? Обсудить последние находки его слежки?
Я хотела, чтобы хоть раз ему понравилось танцевать, и выбрала комплимент:
— У тебя это отлично выходит, — сказала я, когда он закрутил меня в выворот и вернул обратно.
— Инструмент, как любой другой, — отозвался он.
Танец как техника допроса, танец как инструмент. Как мало радости он себе оставляет.
— Когда ты начал учиться?
— Не помню времени, когда это не входило в подготовку. Осрику было важно, чтобы я освоил придворные грации не хуже боевых.
Имя Осрика прозвенело фальшивой нотой, испортив созвучие.
— Ты тренировался у него, а не в Доме Пустоты?
Он ловко вывел нас из траектории пары, что вертелась пьяной юлой, и подол моего платья на миг обвился вокруг его ног.
— Большую часть детства я провёл в его личном крыле.
— Ты жил у него?
— Вместе с его личной стражей, да. Его забавляла мысль вырастить ребёнка с оружием. Когда решил, что я полностью его тварь, посчитал выгоднее вернуть меня в дом — и с тех пор часть фейри Пустоты мне не доверяет. — Шаг его был безупречен, но взгляд метался по залу, будто и сейчас выискивал предателей в тенях. Он никогда не позволял себе раствориться в моменте.
Я сильнее сжала его руку:
— Посмотри на меня, — велела.
Каллен вернул фокус на меня, едва приподнял брови.
— Давай больше не о Осрике, — провела я большим пальцем по линии между плечом и шеей. — Он не получит этот танец.
Он выдохнул:
— Нет. Этот — твой.
Он притянул меня ещё ближе, сместив ладонь по пояснице так, что кончики пальцев скользнули под край платья. Если мы и должны были делать какие-то определённые па — я их забыла, но его ведение было таким точным, что это не имело значения. Его тело задавало вопросы, моё отвечало; эта немая беседа была лёгкой, но воздух между нами густел и натягивался, как струна.
Струнные взмыли, и Каллен раскрутил меня в отлёт. Вместо того чтобы тут же вернуть, он сделал два длинных шага вслед — и «схватил» обратно, резко притянув в объятие. Я прижала левую ладонь к его груди, ошеломлённая собственнической резкостью движения. Чёрная шелковая рубаха хранила его жар. Под тканью чувствовалась мощь мышц — и, глубже, торопливый стук сердца.
Теперь мы едва двигались — уже не плясали сложных фигур, а медленно кружили вдвоём. Я смяла пальцами его рубаху, потом неуклюже скользнула вверх и обхватила затылок, под тёмными волосами.
Губы Каллена приоткрылись. Веки потяжелели. Пальцы на моей талии слегка сжались — как раз под тканью платья.
По коже побежали мурашки. У него руки воина, и с открытой спиной я ощущала шершавость его мозолей так ясно, как никогда ещё.
— Этого ты хотела? — спросил он глухо, с хрипотцой.
Я кивнула — слова не находились.
— Хорошо. — Он опустил губы к моему уху и прошептал: — Из-за тебя мне хочется быть другим.
Голова шла кругом:
— Я не хочу, чтобы ты был другим.
Он отстранился на ладонь, взгляд упал на мои губы.
Грохот тарелок разорвал музыку. Я дёрнулась, сердце сорвалось в галоп; Каллен крутанулся, заслоняя меня корпусом.
— Что там? — спросила я, вцепившись в его руку.
Он расслабился — самую малость:
— Имоджен.
Музыка смолкла. Все обернулись к помосту, где Имоджен стояла меж двух Низших с тарелками. На лице — блаженная улыбка; она подняла кубок высоко. Жидкость была цвета ледяного вина — фиолетовая, как сумерки.
— Мои обожаемые подданные, — позвала она. — Разве этот бал не великолепен?
Послышалось ворчливое согласие, но на многих лицах читалось недоумение.
— У Осрика были до невозможности скучные праздники. Танцы, питьё, парочка казней… — Она передёрнула губы. — Никакого разнообразия.
— «Никакого разнообразия?» — пробормотала я. — В этом её претензия?
Каллен негромко фыркнул:
— Я бы нашёл пару насущней.
— Но и этот вечер можно сделать лучше, — продолжила Имоджен. В голосе слышалась расплывчатость — я поняла: она пьяна. — Я ломала голову: чем удивить вас — чтобы этот бал стал для вас новинкой.
Ульрик стоял в первом ряду. Он поднялся на помост, поклонился и кивком позвал Имоджен наклониться. Я не расслышала его слов, но она покачала головой и насупилась:
— Чепуха. — Выпрямилась. — Мы сделаем эту ночь особенной. Верно ведь? — Она снова взметнула кубок — зал взревел. Она осушила, и десятки фейри зеркально подняли свои.
Лицо Ульрика потемнело, он отступил.
Торин поднялся с кресла, глаза сузились:
— Моя королева, планы этого события мы обсуждали досконально. Мой дом даже предоставил музыкантов — лучших. Вы ими недовольны?
— Музыканты в порядке, — отмахнулась она, так что свет вспыхнул на драгоценных перстнях. — Но мне нужно больше.
Торин переглянулся с Ровеной. Если они и правда помогали планировать бал — это было публичным оскорблением.
— Одним из даров Королевы Бригитты было то, что она сама дарила себя своему народу, — продолжала Имоджен. — На публичных аудиенциях, в частных беседах — она даже играла на скрипке, чтобы её народ мог танцевать.
— У вас есть скрипка? — спросил Торин, и в голосе звякнуло лезвие.
Имоджен запрокинула голову и рассмеялась. Слишком громко, слишком безрассудно. Сколько кубков она уже выпила?
— Довольствуемся одной музыкой? Нет. Сегодня я предлагаю новый вид развлечения. В исполнении глав домов.
Тревога шевельнулась у меня под рёбрами. К чему она клонит?
— Королева Имоджен, — процедил Торин, — быть может, вам стоит присесть?
Её голова резко повернулась к нему:
