Гай сглотнул, мысленно сопоставляя разумную осторожность с огромным искушением. Собственно, он же ничего ТАКОГО не пообещает…
– До Лура?.. И что, больше ничего? Никаких… ничего?..
– Никаких ничего, – серьезно заверил его собеседник. – Потому как и мне поймать твою крысу несложно, прямо скажем… Давай, думай.
Гай подумал, и у него нестерпимо зачесался затылок.
– Решайся, – насмешливо наседал собеседник. – Ну?
«И упаси тебя Боже, сынок, – говаривала старуха Тина, – заводить разговор с Крысоловом. А уж в сделку с ним вступать – все равно, что продавать душу дьяволу».
– По рукам? – с широкой улыбкой спросил Крысолов.
– Да, – сказал Гай, не услышал своего голоса и повторил уже громче: – Да.
Легенды о Крысолове добирались даже до Столицы, а уж в здешних пустых и темных местах чего только на этот счет не болтали. История о каких-то пропавших детях повторялась во множестве вариаций, но старая фермерша Тина, в доме которой Гай вот уже третье лето снимал комнату – эта вот фермерша предпочитала истории пострашнее. И то, что в университетских аудиториях именовалось «актуальным фольклором» и служило темой для семинаров – все это приобретало среди пустошей совсем не академический, а очень даже зловещий смысл.
Все свои «правдивые истории» Тина рассказывала со знанием дела, как подобает – глухо, монотонно, раскачиваясь и глядя в камин:
– И кого позовет эта дудочка, тот и дубовую дверь прошибет, и в пропасть кинется, и в огонь войдет, как в реку… Мать забудешь и невесту бросишь, ему будешь служить, пока не сотлеешь…
А в комнате сгущались сумерки, а отблески огня превращали лицо старухи в медную ритуальную маску:
– И осела глыба, и сомкнулась щель, и говорят, что голоса их до сих пор слышаться… Вот только слушать никто не хочет – вдруг явится ОН и потребует свое – себе…
…Ладонь Крысолова была жесткая, вполне человеческая ладонь, и вполне дружеское пожатие. Печать, закрепляющая договор, который, как известно, дороже денег.
– Давай клетку, парень.
А ведь я сейчас увижу, как он это делает, подумал Гай смятенно.
– Дверцу-то прикрути чем-нибудь…
Гай поспешно закивал. Завозился с мотком проволоки, засуетился, стараясь не глядеть, как руки Крысолова расстегивают замок на кожаном футляре. И все равно нет-нет да поглядывая.
– Глазами-то не стреляй, иди сюда… Посмотри… какая красивая.
Никто не поверит, подумал Гай отстраненно. Никто не поверит, что я ее ВИДЕЛ.
Флейта была действительно… красивая. Покрывающий ее лак, темный, в мелких трещинках, казался живой кожей. Загорелой и гладкой. И впечатление усилилось, когда флейтист провел по ней пальцами:
– И разве можно ее бояться?..
Боятся как раз не ее, а тебя, подумал Гай сумрачно.
Крысолов поднял флейту к губам.
Звук, протянувшийся над речкой, меньше всего имел отношение к музыке. Скорее он походил на голос больного, очень старого и очень одинокого зверя; у Гая ослабели колени.
Из-под моста без малейшего плеска возникла черная голова.
Жутковатый звук оборвался; нутрия остановилась в нерешительности, но звук возник опять, громче и настойчивее, и беглянка направилась к берегу, выбралась на песок, потом на траву, покорно заковыляла, волоча мокрый голый хвост, и ошалевшему Гаю потребовался выразительный взгляд Крысолова – тогда он опомнился и захлопнул за пленницей дверку.
– Вот и все… Ты что же, парень, и не рад?..
– Спасибо…
Крысолов протирал свою дудку цветным лоскутком; даже не глядя не него, Гай ощущал на себе насмешливый взгляд.
– Можем ехать, – сообщил он, глядя вниз.
– Пустишь меня в кабину – или пассажиру к нутриям идти?..
Гай изобразил слабое подобие улыбки.
Дорога на Лур, прозванная Рыжей Трассой из-за постоянной, вездесущей желтой глины, знавала и лучшие времена. Когда-то здесь было оживленно, даже тесно, когда-то вдоль обочин толпились кемпинги и закусочные, и любая выбоина немедленно зализывалась, словно языком; трасса, возможно, и помнила былые дни – в отличие от Гая, который слишком молод и тех времен не застал. Теперь дорога изменилась: ехать целый день и не встретить ни человека, ни машины. За эту возможность спокойного одиночества Гай, собственно, и любил Рыжую Трассу.
Навстречу тянулись рощицы и перелески, холмы, поля, пустыри; иногда попадались заброшенные кладбища со вросшими в землю крестами, но чаще – железные скелеты придорожных строений. Иногда бросался наутек заяц, или мелькала в траве лисья спина, паслись одичавшие козы, меняли свою форму облака, водили хоровод дальние и ближние деревья, неизменным оставался только горизонт. Справа петляла река, то подбираясь к дороге вплотную, то убегая в сторону; Гай любил Рыжую Трассу, и даже сейчас она действовала на него успокаивающе. Как дружеская рука – не трусь, мол, обойдется…
Сначала путники ехали молча, Гай сидел, съежившийся и напряженный, и делал вид, что целиком поглощен дорогой. Но день, как на грех, был таким ясным и ярким, а небо таким невозможно синим, а мир вокруг так обласкан солнцем, что все страхи и опасения постепенно выцвели, поблекли, сделались неуместными и почти смешными. Все эти легенды, бодро думал Гай, хороши ночью у камина, а в полдень не отягощайте меня «актуальным фольклором», никакого, понимаете, эффекта… И, уверившись в собственном спокойствии, Гай повеселел, перестал хмуриться и принялся исподтишка разглядывать спутника.
А тот сидел, подобрав под себя длинные ноги – кабина была ему маловата – и выставив локоть в окно; совсем, казалось, забыв о Гае, о смотрел куда-то в небо, и с лица его не сходила насмешливая, отрешенная полуулыбка. На коленях, обтянутых защитными штанами, лежала сумка, причем почему-то обгорелая, но не сильно, а чуть-чуть. Одна рука Крысолова покоилась на клапане сумки, другая рассеянно поглаживала футляр с флейтой, и при этом на мизинце вспыхивал и гас красный камень, встроенный в колечко. В опущенное окно врывался ветер, трепал желтые волосы Крысолова, теребил выцветшую клетчатую рубашку, трогал шейный платок, состроченный из лоскутков, и Гай тут только осознал, откуда взялась эта кличка – Пестрый Флейтист…
– На дорогу смотри.
Гай вздрогнул. Покрепче ухватился за руль.
Дорога скользнула в сторону от реки, чтобы потом опять к ней вернуться; пропылил – редкий случай! – встречный грузовик, незнакомый водитель приветственно взмахнул рукой, Гай ответил и долго следил в треснувшее зеркальце за удаляющимся желтым облачком.
– Тебе не скучно целый день одному в кабине? – небрежно спросил Крысолов.
Гай пожал плечами. Вероятно, его попутчик не имел представления ни о прелести одиночества, ни о притягательности бесконечной дороги; объяснять что-либо Гаю никак не хотелось, и потом он только коротко вздохнул:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
