Читаем без скачивания Реквием в Вене - Дж. Джонс

— Возможно, вы могли бы просто известить нас о том, что вы обнаружили, если там действительно что-то было, — сказал Гросс.

Чиновник прижал папку к груди.

— Видите ли, здесь упоминается Ганс Ротт, первенец актера Карла Матиаса Рота, позже сменившего фамилию на Ротт, и Марии Розалии Лутц, певицы. В приложении к этому делу сказано, что у него был сводный брат, узаконенный под фамилией Ротт.

— Узаконенный? — удивился Вертен. — Чьим же ребенком он был тогда?

Молодой чиновник покрылся краской, произнося эти слова:

— Видите ли, тут говорится, что дело на этого брата находится в архивах императорского дома. Возможно, князь Монтенуово сможет просветить вас на этот счет.

Что, как понял Вертен, означало, что младший брат был незаконным отпрыском Марии Лутц и члена императорской семьи.

— Вы считаете это важным? — спросил князь Монтенуово, когда Гросс объяснил ему причину их посещения.

— Настоятельно важным, — подчеркнул Гросс.

— Вряд ли это те сведения, которые мы хотели бы сделать достоянием публики.

— Это лицо может оказаться нашим убийцей и тем, кто пытается устранить Малера, — заявил Вертен. Времени для соблюдения великосветских приличий не оставалось.

— Хорошо, — ответил Монтенуово невозмутимым тоном. Он откинулся в своем кресле, посмотрел на фреску, изображающую двух херувимов, парящих на потолке над его письменным столом в стиле барокко, а затем совершенно не по-княжески прищелкнул языком.

— Это будет выполнено. Вы не могли бы подождать в приемной? Мой помощник займется этим.

Десятью минутами позже им предоставили свидетельство о рождении Вильгельма Карла, увидевшего свет 20 декабря 1860 года, позже получившего фамилию Ротт. Но в документе его истинным отцом был записан эрцгерцог Вильгельм, один из братьев императора Франца-Иосифа. Прожив всю жизнь холостяком, принц скончался в 1894 году, но, как оказалось, его потомство продолжало жить.

Малер, приобретший свой прежний вид, работал над партитурой «Тангейзера», когда Жюстина впустила Вертена в большую гостиную с огромным роялем фирмы «Безендорфер». Тем временем Гросс с Дрекслером отправились расследовать новое направление.

Вертен зачастую диву давался, как дирижеры умудряются руководить оркестром из пятидесяти или более исполнителей и составом певцов, число которых иногда достигало сотен, в особенности в грандиозных постановках Малера, и все это в течение двух- или трехчасового исполнения сложной и предъявляющей высокие требования оперной партитуры. Теперь он своими собственными глазами наблюдал за несложным отчасти объяснением: тяжкий труд, учет мельчайших деталей и усиленная проработка, которая заставила бы побледнеть от зависти кандидата на сдачу экзамена на аттестат зрелости. Малер, дирижировавший оперой множество раз в своей карьере, левой рукой проигрывал партитуру, одновременно делая правой подробные замечания, пришедшие ему на ум в последнюю минуту.

Несмотря на то что несколько дней назад он стоял одной ногой в могиле, Малер собирался дирижировать сегодня особой постановкой «Тангейзера», данью уважения вдове Вагнера, Козиме, которая должна была присутствовать на спектакле.

— Вертен, — завидев адвоката, обратился он к нему, — вы поймали его?

— Скоро, господин Малер.

Композитор кивнул сестре, ожидавшей у двери. Жюстина ушла и закрыла ее за собой.

— Я хочу совершенно ясно дать понять вам и вашим друзьям-сыщикам: я желаю, чтобы мою сестру, Натали или господина Розе больше не беспокоили вашими допросами. С ними не должны обращаться как с заурядными преступниками. Это ясно?

Внезапно его лицо приобрело жесткое, хищное выражение.

Но на Вертена этот метод запугивания не оказал никакого воздействия.

— Кто-то пытается отправить вас на тот свет, господин Малер. Кто-то, уже убивший за это время трех человек.

— Трех?

— Да. Я только что стал свидетелем леденящей кровь картины преступления, когда была убита молодая женщина. Возможно, она видела, как наш злоумышленник покидал квартиру господина Гюнтера, и заплатила за это своей жизнью.

— Это ужасно, — пробормотал Малер.

— Да, и потому нет времени для условностей и светских или семейных любезностей. Вы наняли меня, чтобы выполнить работу, и я намерен сделать ее.

— Хорошо, а где же вы были тогда, когда я нуждался в вас? Послали вашего помощника, в то время как я просил приехать вас.

Вертен не хотел высказывать очевидное: никто не может спасти тебя от убийцы, который поставил своей целью разделаться с тобой или готов отдать свою собственную жизнь в схватке.

— Тор — компетентный человек.

— По завещаниям и доверенному управлению. Но я нанял вас для большего, чем только для этой работы. Кроме того, он опоздал. — Малер поднял брови при упоминании об этом непростительном грехе.

— Я уверен, что вы осведомлены о сложных железнодорожных пересадках, которые необходимо делать. Поезда не всегда ходят по расписанию.

— Ваш помощник опоздал на целый день, — подчеркнул Малер. — Мы ожидали его в среду. На самом деле он прибыл только в четверг, да еще и был вынужден вернуться в город в тот же день после обеда.

— Там присутствовала полиция. Если она была не в состоянии защитить вас, то сомневаюсь, что в этом преуспел бы я.

— Полиция! — Впечатление было таким, что Малер выплюнул это слово.

— Но я пришел не по этому поводу. Я хочу узнать о Гансе Ротте.

Малер поднял голову от клавиатуры:

— Я забываю об учтивости. Прошу садиться.

Композитор встал с табурета и повел адвоката к паре кресел у кушетки. Усевшись, Малер бросил косой взгляд на Вертена:

— Что вы хотите узнать?

— Могла ли быть причина у кого-то, связанного с Роттом, причинить вам вред?

— Мария и Иосиф! Опять эта древняя сплетня! Она тащится за мной, как хвост за коровой. Пора положить этому конец. Я достаточно наслушался.

— Так что, некая причина может быть?

Малер уставился на него таким взглядом, как будто вот-вот взорвется; на его виске рельефно выступила жилка, пульсирующая с опасным ритмом.

— Я выскажу это лишь однажды, потому что вы являетесь, в сущности, чужим человеком для меня и моей семьи. Вам неведомо, какое огромное значение я придаю честности и преданности. Отсюда, в ответ на ваш вопрос, нет, не может быть никакой причины для здравомыслящего человека иметь желание отомстить за любой предполагаемый вред, который я мог бы причинить Гансу Ротту. Искусство священно, разве вы не понимаете этого, Вертен?

— Я — простой адвокат. Прошу объяснить мне.

Малер поджал губы, не сочтя это ироническое замечание вообще юмористическим.

— Художественное творение человека, в данном случае сочинения Ротта, — это соприкосновение с великим неведомым. С духовным началом, которое вдыхает жизнь во вселенную. Похитить такое творение — великий грех. Сейчас я не говорю о влиянии. На нас всех оказали свое воздействие те люди, которые жили до нас. Мы возносим хвалу такой личности или личностям, влияние которых проявляется в нашей работе. Но присвоить записи человека, украсть его темы или мелодии… Этого нельзя даже вообразить. Разве вам это не понятно?

Вертен хранил молчание. Убежденность Малера выглядела неподдельной.

— Итак, нет. Я не вижу причины, чтобы некто, связанный с Роттом, стремился отомстить мне. Некоторым образом я любил этого человека. Он был самым чистым из нашего поколения. Возможно, лучший композитор из тех, которых я когда-либо знал. Безыскусное существо, но художник до глубины души. Я не причинил ему ни малейшего вреда. На самом деле я всегда более чем охотно давал ему взаймы. Он испытывал постоянную нужду в деньгах. Сирота, знаете ли. И если память не изменяет мне, у него был брат, которого приходилось содержать.

— Вильгельм Карл, — произнес Вертен. — Вы знавали его?

Малер покачал головой:

— Никогда не сталкивался с ним. Но насколько мне помнится, он был младшим братом. Кажется, я слышал, что он уехал в Америку. Возможно, едва избежав встречи с кредиторами, собравшимися выбить из него долги. Или спасаясь от гнева разъяренного папаши какой-нибудь девицы.

Вертен задумался.

— Довольно, дорогой адвокат. Если больше нам обсуждать нечего, то мне надо готовиться к представлению.

— В самом деле, фройляйн Шиндлер. Я не могу принять такой щедрый подарок.

Берта была в изумлении от бесцеремонности молодой женщины. Та опять заявилась без приглашения и, казалось, была разочарована, что Карл отсутствовал. Берта сама несколько пренебрегала светским этикетом, но даже для нее это было уж слишком.

— Нет, нет, госпожа Вертен…

— Майснер, — резко поправила ее Берта. — Госпожа Майснер. — Она каким-то образом чувствовала, что барышня знала ее фамилию, но просто отказывалась употреблять ее. Возможно, для того, чтобы заставить женщину старше себя казаться более приверженной традициям.