тарелки со стола.
Выхожу из кухни и чуть не налетаю на Богомолова. Это, в самом деле, уже становится традицией.
— У тебя замечательная бабушка, — замечает Владимир Степанович, когда мы доходим до гостевой спальни и я направляюсь к шкафу.
Открываю дверцы верхнего отсека, достаю оттуда чистое накрахмаленное белье и качаю головой, бабушка есть бабушка. Кто вообще в наше время белье крахмалит?
— Я знаю, — улыбаюсь, и, не глядя на мужчину, иду к кровати.
Упорно глядя только вперед, не замечаю, как Владимир Степанович волшебным образом оказывается рядом. Только удивленно смотрю на него, когда он забирает у меня из рук белье.
— Кир, я не бытовой инвалид и застелить постель способен сам, — произносит улыбаясь и откладывает стопку на матрац, при этом не сводя с меня взгляда, и прежде, чем я вообще успеваю что-то осознать, он подхватывает меня на руки и вместе со мной опускается на кровать.
— Вы чего, — таращусь на него ошарашено, очутившись у него на коленях.
Я настолько поражена его действиями, что даже вырваться не пытаюсь.
— Бессовестно пользуюсь удачно подвернувшимся случаем, конечно, — ухмыляется довольно.
— Я пойду, — понимая, что если продолжу вот так сидеть, то совершу какую-нибудь непоправимую глупость, делаю попытку сползти с его колен.
Он не позволяет, буквально пригвождает меня к месту, держит крепко.
Одной рукой обвивает мою талию, пальцами второй обхватывает подбородок, фиксирует, не давая мне возможности отвернуться, и не оставив мне ни шанса на сопротивление, прижимается к моим губам своими. Следующие секунды ознаменовываются для меня огромным чувством стыда и осознания собственного неминуемого падения, потому что вместо того, чтобы оттолкнуть его, я, обреченно выдохнув, отвечаю на поцелуй. И я не знаю, что именно руководит мною в тот момент, когда, высвободив руки, я зарываюсь пальцами в его волосы, продолжая жадно целовать отца своей единственной подруги и не желая от него отрываться. Я потом сожру себя за этот момент слабости, но сейчас… сейчас я хочу его целовать, как хотела в ту ночь, в его доме, на его кухне.
Наш поцелуй заканчивается так же внезапно, как и начался, и лишь по прошествии секунд, отдышавшись и придя в себя, я окончательно осознаю, что только что натворила.
Морок, навеянный этой случайной близостью, моментально рассеивается и по затылку больно бьет реальность. Наощупь опускаю ладони на широкие плечи и с трудом заставляю себя разлепить веки, чтобы посмотреть мужчине в глаза.
Он тяжело дышит, большим пальцем скользит по моей щеке, смотрит на меня так…
Боже, даже в мыслях это звучит бредово, но никто и никогда не смотрел на меня с таким обожанием. Я, должно быть, от переизбытка чувств умом тронулась.
— Я пойду, ладно? — произношу дрожащим голосом.
— Опять сбегаешь? — он иронично изгибает бровь, улыбается, разглядывая и вгоняя меня в краску.
— Я не… бабушке надо помочь, — звучит, конечно, по-идиотски, но на удивление срабатывает.
Владимир Степанович кивает, правда, отпускать не спешит.
— Ты же понимаешь, что после того, что между нами произошло, я, как порядочный мужчина, теперь просто обязан на тебе жениться?
— Да ну вас, — полыхая от смущения, возмущения и, стыдно признаться, возбуждения, я дергаюсь, отчаянно желая встать.
— Все-все, малыш, не злись, — шепчет мне в висок и касается его губами, — Кир, посмотри на меня, выкинь из своей чудесной головки все те глупости, что ты уже успела надумать, хорошо?
Глава 39
Владимир
— Что, не спится? — в тишине ночи раздается размеренный голос Антонины Павловны.
Женщина сидит на небольшом раскладном стуле у края крыльца, спиной ко мне. Усмехаюсь, прикрываю за собой дверь и, сделав несколько шагов, сажусь на деревянную поверхность ступеньки.
— Не спится, — отвечаю на ее вопрос.
Уснешь тут. Как подростка от эмоций распирает. Я вовсе не собирался форсировать события, вышло случайно, не сдержался просто. И не помню уже, когда в последний раз так легко поддавался желаниям, напрочь теряя контроль. Верно говорят, если слишком долго сдерживаться, рано или поздно сорвешься. Впрочем, я совру, если скажу, что поступил бы иначе, будь у меня возможность переиграть. Ни черта.
— Ну раз нам с тобой обоим не спится, давай серьезно поговорим, что ли.
— Давайте поговорим, — соглашаюсь, не раздумывая.
Чего-то подобного я подсознательно ожидал и даже рад этой случайной встрече посреди ночи.
— Куришь? — спрашивает неожиданно.
— Иногда грешу, — признаюсь из рук женщины самокрутку и зажигалку.
Подношу огонь сначала к ее самокрутке, потом поджигаю свою. Закуриваем молча.
— Крепкие, — замечаю, выдохнув облако дыма.
— Другого не держим, — гордо усмехнувшись, она делает несколько затяжек и продолжает: — вот что, Владимир, я тебе скажу, мне лет может и много, но в маразм я пока не впала, к счастью, и деменцией не страдаю. В рассказ о просто начальнике и подчиненной, несмотря на старательные убеждения внучки я не верю, и есть у меня подозрение, что ты тоже.
Я ничего не отвечаю, просто слушаю, и она продолжает:
— В личную жизнь внучки я стараюсь не лезть, но это не значит, что я за нее не переживаю, ты на меня сейчас не обижайся, я тебе прямо скажу, участи быть развлечением для богатого мужчины почти вдвое старше, я Кире не желаю.
— Я вас услышал, Антонина Павловна.
— И? — она поворачивается ко мне лицом, даже в полумраке, освещенном тусклым фонарем, висящим над крыльцом, я хорошо различаю ожидание в ее взгляде.
— Мы бы с вами сейчас не разговаривали, будь Кира для меня просто развлечением.
— Дай-то Бог, потому что девчонка в тебя влюблена по уши, — заключает с каким-то странным спокойствием и устремляет взгляд в темноту ночи.
Я никак ее слова не комментирую. С очередной затяжкой чувствую, как в груди теплом разливается удовлетворение. Не то чтобы симпатия Киры была для меня секретом, но даже в почти сорок лет, оказывается, приятно слышать подтверждение со стороны. Тем более со стороны такого авторитетного источника, как родная бабушка.
— Ты бы хоть вид сделал, что удивлен, — возмущается, с напускной серьезностью.
— Зачем?
— Действительно, —
