плотных шторах. Ал сел на краю кровати, тяжело потер лицо обеими руками, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, и босиком пошлепал в прихожую.
Он снял тяжелую карболитовую трубку с рычага и хрипло, сорванным со сна баритоном бросил:
— Слушаю.
— Альфонсо Исаевич! Простите, простите меня ради бога! — на том конце провода раздался сбивчивый, едва не срывающийся на плач шепот Катеньки.
Дежурная медсестра явно звонила с сестринского поста, прикрывая трубку ладонью. На заднем фоне сквозь динамик пробивался какой-то невнятный, но очень агрессивный мужской крик и звон падающих металлических предметов.
Ал мгновенно проснулся. Вся его расслабленность испарилась за долю секунды.
— Выдыхай, Катюша. Что у вас там стряслось? Война началась, а я проспал мобилизацию?
— Хуже, Альфонсо Исаевич, — судорожно всхлипнула девушка. — Борис Ефимович слег. У него гипертонический криз после этой ночной операции с министром. Забрали прямо из кабинета, давление за двести перевалило.
— Так, с начальством понятно. Нервы у него ни к черту, — Ал прислонился плечом к обоям, машинально нащупывая на тумбочке пачку сигарет. — А кто там у вас посуду бьет на заднем плане?
— Это… это в приемном покое. Привезли режиссера. Того самого, из главного театра. У него острый приступ, подозрение на прободную язву, боли адские. Но он никого к себе не подпускает!
В трубке снова раздался отборный, многоэтажный мат, исполненный поставленным театральным голосом.
— Он кричит, что местные коновалы его зарежут, — в отчаянии продолжила Катенька. — Требует только вас. Говорит, что ему нужен «тот самый столичный пижон Змиенко», и если мы вас не достанем, он напишет жалобу в ЦК и всех нас уволит. Дежурный врач боится к нему подойти, он в него лотком швырнул! Альфонсо Исаевич, миленький, спасайте…
Ал тихо, зло выругался сквозь зубы и щелкнул зажигалкой. Прикурив, он глубоко затянулся. Капризная советская богема была ничем не лучше избалованных олигархов из его прошлого. Все они перед лицом смерти превращались в испуганных, капризных детей.
— Не реви, Катюша. И не вздумайте колоть ему обезболивающее до моего приезда, смажете всю картину, — голос хирурга зазвучал ровно, властно и успокаивающе. — Дайте ему стакан воды, пусть поорет, легкие прочистит. Я буду минут через сорок.
Он повесил трубку, оборвав сбивчивые благодарности медсестры. Тишина пустой квартиры снова сомкнулась вокруг него, но теперь в ней не было покоя. Нужно было умываться, одеваться и снова возвращаться в этот сумасшедший водоворот чужой боли и чужого страха.
Ал только успел затушить окурок, как в замке лязгнул ключ.
Тяжелая дверь распахнулась, впуская в прокуренную прихожую густое облако морозного воздуха. На пороге стояла Лера.
Щеки у нее горели здоровым румянцем, а на пушистой шапке искрились нерастаявшие снежинки. В руках девушка с трудом удерживала две туго набитые авоськи, из которых торчали плотные бумажные свертки и свежая зелень.
Ал шагнул навстречу, привычным жестом перехватывая неподъемную ношу.
— И где ты только всё это достала, добытчица? — его голос звучал хрипловато со сна, но во взгляде уже появилось долгожданное тепло.
Лера стянула шапку, чуть встряхнув волосами, и внимательно посмотрела на мужчину. Взъерошенный, с мрачной складкой между бровей, пропахший крепким табаком. Она читала его состояние с первого взгляда.
— Опять выдергивают? — с порога спросила она, стягивая тонкие перчатки.
— В отделении форменный дурдом, — Ал устало привалился плечом к стене. — Главврач слег с давлением после вчерашнего. А в приемный привезли какую-то театральную звезду. Орет дурниной, швыряется лотками в дежурных и требует лично меня. Придется ехать, вправлять мозги советской богеме.
Лера понимающе покачала головой, забрала у него продукты и унесла на кухню. Вернувшись, она подошла вплотную. От нее упоительно пахло зимней свежестью, сладкой ванилью и домом.
Ее прохладные пальцы мягко коснулись его колючей щеки.
— Значит так, светило медицины, — в ее голосе зазвучала та самая ласковая, но непререкаемая женская строгость. — Никакой богемы, пока ты не придешь в норму. У тебя есть сорок минут. Марш в ванную, под самый горячий душ. А я пока соображу ужин. Поедешь сытым и в адекватном состоянии, иначе я просто запру дверь и спрячу ключи. Ясно?
Ал хотел было по привычке съязвить про клятву Гиппократа и врачебный долг, но посмотрел в ее глубокие темные глаза и капитулировал. Вся его напускная жесткость моментально растаяла.
Он молча кивнул и побрел в ванную, на ходу стягивая через голову домашнюю рубашку.
А выстуженная, еще десять минут назад звенящая от одиночества квартира начала стремительно оживать. На кухне зашипело масло на раскаленной чугунной сковороде. Воздух наполнился густым, дразнящим ароматом жареного мяса, черного перца и пряных специй. Лера хозяйничала у плиты, безжалостно выгоняя из углов утреннюю меланхолию и превращая это жилище в их личную, непробиваемую крепость.
Ванную комнату заволокло густым, непроницаемым паром.
Ал стоял под тугими, обжигающими струями воды, упершись ладонями в скользкий кафель стены. Он опустил голову, позволяя кипятку безжалостно бить по затекшей шее и широким плечам.
С каждым потоком воды в сток уходила накопившаяся за эти безумные сутки грязь. Запах въедливой больничной карболки, тяжелый дух бандитского подвала, металлический привкус адреналина и липкий пот от приставленного к виску нагана.
Вода смывала всё, возвращая ему ощущение собственного тела.
Дверь тихо скрипнула, впуская в душное помещение полоску прохладного коридорного воздуха.
Ал даже не обернулся. Он просто прикрыл глаза, безошибочно узнавая легкие шаги.
Сквозь белую пелену пара к нему подошла Лера. В руках она держала большое махровое полотенце, пахнущее морозом и чистотой.
Она не стала ничего говорить. Просто дождалась, когда хирург закрутит тяжелые хромированные вентили, отсекая шум воды.
Тишина ванной комнаты наполнилась лишь звуком падающих капель и его глубоким, размеренным дыханием.
Лера накинула пушистую ткань на его мокрые плечи и мягко провела руками по напряженной спине. Ее пальцы были удивительно прохладными и нежными на контрасте с распаренной кожей.
— Ты словно каменный, — тихо произнесла девушка, бережно промокая его темные, слипшиеся волосы.
Ал развернулся и привлек Леру к себе. Он уткнулся влажным лицом в изгиб ее шеи, вдыхая родной аромат.
— Просто слишком долгая ночь, — глухо отозвался он. — И слишком много чужих судеб в одних руках.
Она понимающе погладила его по щеке, стирая случайную каплю воды. В этом простом, совершенно обыденном жесте было столько силы и спокойствия, что Ал почувствовал, как сжимавшая грудь невидимая пружина наконец-то лопнула.
Он снова становился простым человеком. Не спасителем в белом халате, не упрямцем, играющим со
