Монстр зашипел, пытаясь снова приблизиться к нему.
Но тут зашевелились, просыпаясь, другие заключенные, и юный Авраам потерял сознание, а монстр исчез.
Авраама нашли перед самой утренней поверкой – он был сильно искалечен и истекал кровью. Его отправили в лазарет, откуда раненые и заболевшие заключенные никогда не возвращались. Плотник со сломанными руками не представлял никакой ценности для лагеря, и главный надсмотрщик немедленно одобрил его ликвидацию. Сетракяна подвели к пылающей яме вместе с другими заключенными, признанными на утренней поверке не годными к работе. Из нее поднимался жирный черный дым, закрывающий солнце над головой. Раскаленная и безжалостная, яма ждала новой партии человеческих дров. Юношу раздели, подтащили к самому краю, поставили на колени. Прижимая к груди сломанные руки, он с ужасом смотрел в яму.
В пылающую яму.
Голодные языки пламени тянулись к нему, поднимающийся черный дым гипнотизировал его танцем. Этому танцу вторил расстрельный ритм: выстрел, передергивание затвора, мягкий шлепок гильзы о землю… выстрел, клацанье затвора, шлепок… Авраам впал в предсмертный транс. Глядя вниз, на огонь, пожирающий плоть и кости, он со всей отчетливостью понял, что такое человек на этой земле: всего лишь вещество, материя, не более. Вещь одноразового использования, легко разделяемая на части, легко воспламеняющаяся… без труда превращающаяся в углерод.
Монстр хорошо разбирался в ужасе, однако этот ужас – сотворенный человеком – превосходил любую беду, любую жуткую участь, какая только могла существовать. Здесь не просто не было жалости, здесь хладнокровно, без всякого сострадания уничтожали людей. Их смерть не имела отношения к большой войне и служила только злу. Просто одни люди решили так поступить с другими людьми, вот и придумали резоны, места и мифы, с тем чтобы удовлетворить свое желание наиболее рациональным и методическим образом.
Нацистский офицер механически стрелял человеку в затылок, пинком сталкивал в пылающую яму и переходил к следующему, с каждым шагом приближаясь к Сетракяну. И тут воля Авраама дала слабину. Он ощутил тошноту – не от запахов, не от того, что видел, а от внезапного осознания, что в сердце его больше нет Бога. Там осталась только эта пылающая яма.
Юноша зарыдал. Он плакал, скорбя о себе и о потере веры, и тут в его затылок уперся ствол люгера.
Еще один хищный рот, прильнувший к его шее…
Внезапно Авраам услышал выстрелы. На другой стороне плаца рабочая команда заключенных захватила наблюдательные вышки и теперь продвигалась по лагерю, убивая всех, кто носил форму.
Офицера за его спиной как ветром сдуло. Сетракян остался на краю пылающей ямы. Поляк, стоявший на коленях рядом, поднялся и побежал. Вот тут сила и воля вернулись в тело Сетракяна. Прижав к груди искалеченные руки, он тоже поднялся и побежал, голый, к замаскированному зелеными насаждениями забору из колючей проволоки.
Вокруг гремели выстрелы. Охранники и заключенные убивали друг друга, падали, захлебываясь кровью. Дым поднимался теперь не только из ямы – пожары пылали по всему лагерю. Авраам добежал до забора и каким-то образом, с помощью рук неизвестных ему людей, сумел сделать то, в чем ему не могли помочь его собственные руки, переломанные монстром: забрался на забор, а потом свалился по другую сторону.
Некоторое время он лежал на земле, винтовочные и автоматные пули вонзались в грязь совсем рядом, и вновь чьи-то руки помогли ему подняться.
Нескольких невидимых помощников изрешетили очереди, а Сетракян все бежал, бежал, бежал… Вдруг он понял, что опять рыдает в голос. Он плакал, потому что в отсутствие Бога нашел Человека. Человек убивал человека, но человек и помогал человеку, и никто не знал никого в лицо…
Бич – и благословение.
Бич или благословение.
Вопрос выбора.
Авраам сумел пробежать много километров, хотя срочно переброшенные к лагерю австрийские подразделения взяли его в плотное кольцо. Он изрезал ноги о камни, однако ничто не могло остановить его, раз уж он вырвался на свободу. И когда Авраам наконец-то добрался до леса и упал в темноте, прячась в ночи, он понял, что у него в жизни осталась только одна цель.
Рассвет
17-й полицейский участок, Восточная Пятьдесят первая улица, Манхэттен
Сетракян поерзал, пытаясь поудобнее устроиться на жесткой скамье камеры предварительного содержания. Он просидел тут всю ночь в окружении воров, пьяниц и извращенцев. У него было достаточно времени поразмыслить о сцене, которую он устроил около морга, и прийти к выводу, что он, Сетракян, упустил свой лучший шанс объяснить происходящее федеральному ведомству, борющемуся с распространением заболеваний, – во всяком случае, ведомству в лице доктора Гудвезера.
Разумеется, он вел себя как безумный старик. Может, у него и правда стало плохо с головой? Может быть, годы ожидания, все это время, проведенное между ужасом и надеждой, сделало свое черное дело?
Неизбежная составляющая старости – постоянная самопроверка. Проверка, не утеряна ли связь с реальностью. Проверка, что ты – по-прежнему ты.
Но нет. К голове никаких претензий. Сетракян пребывал в здравом уме и твердой памяти. Упрекнуть себя он мог лишь в том, что поддался отчаянию. Отчаяние просто сводило его с ума. Он сидел в камере полицейского участка в центре Манхэттена, тогда как вокруг него…
Ну прояви же смекалку, старый дурак. Найти способ выбраться отсюда. Тебе удавалось выбираться из мест и похуже.
Сетракян снова вспомнил сцену, свидетелем которой стал, когда его регистрировали в участке. Дежурный офицер спросил имя, фамилию, адрес, объяснил суть предъявленных обвинений – «нарушение общественного спокойствия, преступное нарушение режимной территории», – дал подписать бумагу о сохранении за Сетракяном трости («Для меня эта вещь очень дорога», – объяснил он сержанту) и сердечных пилюль, и тут в участок привели мексиканца лет восемнадцати-девятнадцати. Его руки были схвачены за спиной наручниками. Парню, похоже, досталось: исцарапанное лицо, порванная рубашка…
Внимание Сетракяна привлекли обгорелые дыры на брюках и рубашке.
– Это все чушь собачья, чел, – говорил парень.
Он шел, откинувшись назад, потому что его руки были скованы очень крепко, и патрульным приходилось подталкивать его.
– Тот puto[48] просто псих. Loco[49]. Бегал голым по улицам. Нападал на людей. Он и на нас накинулся!
Патрульные силой усадили парня на стул.
– Ты же не видел его, чел. Из этого козла текла белая кровь! И во рту у него была какая-то гребаная… какая-то гребаная хрень! Это вообще был не человек, мать твою!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
