– Я имею в виду аллерген, – поморщилась врачиха от попавшего в глаза дыма. Темные корни волос контрастировали с выбеленными прядями.
– Я не понимаю, о чем вы.
– Вы врач? – глядя сквозь меня, спросила она.
– Нет.
– Тогда ясно. Аллерген – чужеродный препарат, который при повышенной чувствительности организма и вызвал анафилактический шок. На правом предплечье у нее след от инъекции. Что это за препарат?
– Не знаю, – ответила я, вспомнив капельку крови, выступившую на локтевом сгибе Лизы, и похолодела. Значит, она сделала себе укол. Или не она, а кто-то другой? Тот, кто мелькнул среди сосновых стволов?
– Она выживет? – перебила Гала.
– Трудно сказать, она в коме. Но будем надеяться, что мы успели.
Докторша выбросила окурок и направилась к машине. Открыла дверцу и обернулась.
– Кстати! – крикнула она мне. – Вы молодец. Вы все правильно сделали.
– Я поеду за ними в больницу, – пробормотала Гала и бросилась к своему дому.
И тут я осознала, что все это время она держала в руках коричневую тетрадь, которую я положила рядом с Лизой.
– Постойте! – Я устремилась за ней. – Это моя тетрадь.
– Ваша? – Гала остановилась и растерянно заморгала. – А я думала – Лизина… – Вдруг она разрыдалась. – Девочка моя… Бедная моя девочка… – И с этими словами она пошла прочь. А я осталась стоять на месте. Мне показалось, что я вросла в землю и больше не смогу сделать и шага. Я закрыла глаза. Господи! Завтра закончится этот кошмар. Завтра приедет Фиалка и заберет меня отсюда… Завтра…
– Это знак, – раздался рядом тихий голос, я вздрогнула. В полуметре от меня стоял Арсений Титус и улыбался. – Я же говорил вам, что здесь необычное место и что здесь действуют свои законы. Я говорил вам, что они потребуют новых жертв. Тогда тоже был знак. И это только начало.
– Я уже говорила вам, что не верю в призраков.
– Зато они верят в вас. Их знаки повсюду. Надо только научиться читать их.
Я резко развернулась и побежала.
– Берегитесь, – прошептал Титус, но я его услышала.
Москва, 7 ноября 1953 года.
– Все эти годы я каждую минуту думал только о тебе, – сказал Дюк вечность спустя. Они лежали на узком диване в гостиной, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись одеялом, принесенным из спальни. Дюк крепко обнимал ее за плечи, так крепко, что кольцо с дымчатым сапфиром, надетое на его левую руку, больно впивалось Каре в кожу. Но это была приятная боль. Кара знала, что на внутренней стороне кольца выгравировано ее имя.
– Теперь я тебя никуда не отпущу, – прошептал Дюк.
– Я не уберегла твой кулон, – призналась Кара. – Прости.
– Это не страшно. Теперь мы вместе, и он обязательно вернется. Так уже бывало раньше. Он много раз исчезал, но непременно возвращался. Не думай об этом.
Дюк повернулся, и его горячее дыхание коснулось ее волос, губы заскользили по виску, по шее, по груди… «Как мне не хватало его тепла», – подумала Кара, и мир снова перестал существовать. Они все никак не могли насытиться друг другом, и это продолжалось долго. Лишь под утро Дюк задремал, а Кара вдруг ощутила зверский голод. Она посмотрела на Дюка, провела пальцами по отросшей щетине и высвободилась из его объятий. И тут же озябла. В камине весело потрескивали поленья, но в доме все равно было холодно. Она натянула на себя рубашку Дюка, валявшуюся на полу рядом с ее платьем, и улыбнулась. Подняла персик, откатившийся под стол, вонзила зубы в сочную сладкую плоть. Подошла к окну. Облака рассеялись, в небе висел юный месяц, вокруг него поблескивали звезды. Природа словно застыла в ожидании. Внезапно Кара ощутила неясную тревогу. Она перевела взгляд на черную чащу деревьев, и ей померещилось, что кто-то наблюдает за ней из темноты. Кара быстро задернула штору и отвернулась. Дюк мирно спал. Она скинула рубашку и устроилась рядом, зарывшись в его тепло. Тревога моментально улетучилась, и Кара подумала, как правильно она в свое время поступила, когда попросила плотника заколотить потайную дверь в каменоломни.
Глава 34
День тот же
Ветер стих, и снова стало душно. Когда я добралась до дома Врублевской, пот тек с меня градом. Но не от жары, думалось мне. Виной тому была картина, маячившая перед мысленным взором – кто-то хладнокровно втыкает в вену шприц, зная о том, что это может привести к гибели. Надеясь на это…
Букет сломанных цветов по-прежнему торчал в ручке двери.
Но теперь он виделся мне совсем в другом свете. Лиза не имела отношения к букету, – отчетливо поняла я. Она не была мне врагом. Наоборот, хотела о чем-то предупредить, за что и поплатилась. Я оглянулась. Участок Галы опустел, все рабочие куда-то подевались. Может быть, у них начался перерыв, а может быть, из-за случившегося с Лизой вечеринку отменили. Я вздохнула и выдернула цветы из ручки. Несколько надломленных бутонов отвалились и покатились по деревянному настилу крыльца. Как отрубленные палачом головы по эшафоту. Я сунула остатки букета под куст сирени, открыла дверь и вошла в дом. У Раисы был выходной, и это сразу бросалось в глаза. На кухне царил беспорядок – воспоминание о завтраке со Шмаковым.
Я очистила тарелки от засохшей еды, поставила в раковину, залила водой и прошла на веранду. Устроилась в кресле-качалке, положила тетрадь на колени. Я не спешила открывать ее. Меня охватило странное возбуждение. Давно забытое, потому что подобное чувство я испытывала только перед выходом на сцену. Я погладила пальцами прохладный кожаный переплет и зажмурилась. Мне вдруг почудился шум зрительного зала – шелест программок, покашливание, скрип откидных сидений. А потом я ощутила тепло и легкое покалывание в кончиках пальцев. Кто-то или что-то отдавало мне свою энергию.
Наконец я решительно тряхнула головой, открыла глаза, а следом и тетрадь.
Я с трудом возвращалась в реальность, поэтому не сразу услышала стук в дверь. Монахов с Дашей на руках топтался на крыльце.
– Привет, – сказала я.
– О, а я уже думал, что никого нет.
Он опустил дочь на пол, улыбнулся и пригладил растрепавшиеся волосы. Из-за куста сирени выскочил Пафнутий и с радостным лаем бросился ко мне. Я наклонилась и потрепала пса за ухом. Бульдог первым проскользнул в дверь, Даша вошла следом и направилась прямиком в репетиционную комнату. Я встала на пороге гостиной, обхватив себя руками, и отчего-то замерзла. Монахов окинул быстрым взглядом веранду.
– Прочла? – кивнул он на раскрытую тетрадь и покачивающееся кресло.
– Не до конца, – поежилась я и заметила: – Похоже, Даша хорошо знает дом.
Монахов помрачнел:
– Наверное, Вера брала ее с собой. Я же говорил, что в то время был постоянно занят. При мне Даша ни разу не была здесь.
– Видимо, раньше бывала часто, если так хорошо все помнит.
Монахов прошел вперед, а я задержалась у портрета Врублевской. Теперь я смотрела на него совершенно другими глазами. В голове крутились чужие воспоминания, словно это были обрывки моего собственного прошлого. Не отдавая себе отчета, я протянула руку и коснулась нарисованного на холсте лица. И опять почувствовала горячую пульсацию в пальцах.
– Что ты наделала? Зачем все свалила? – вырвал меня из наваждения голос Монахова.
Балетные туфли снова валялись на полу. Даша стояла у шкафа и сосредоточенно водила ладошкой по боковой стенке, а Пафнутий деловито обнюхивал пуанты.
– Она ни при чем, – поспешно сказала я. Я постаралась, чтобы мои слова прозвучали небрежно. – Это моя вина. Это я… Кстати, боюсь, что сегодня занятий не получится.
Я внезапно замолчала. Что-то мокрое упало мне на щеку. Я подняла голову. С потолка капала вода.
Проследив за моим взглядом, Монахов ринулся к лестнице. Я устремилась за ним. В коридоре на втором этаже было темно, так как двери в комнаты почему-то оказались закрыты, а под ногами хлюпала вода.
– Боже!
Я метнулась в ванную. Потянулась, чтобы включить свет.
– Стой! – заорал Монахов. Он как раз распахнул дверь в спальню, и в коридоре стало светло. – Не трогай!
