– К чему так много разговаривать о том, что вполне в наших руках! – вскричал Гуссейн. – Если, по-нашему, жизнь Абдул-Азиса опасна для нас, то она должна прекратиться.
– Я согласен с тобой, благородный паша, – сказал Мансур. – Она должна прекратиться.
– Но позвольте мне заметить, друзья мои, – вмешался Рашид, – что внезапная смерть Абдул-Азиса может возбудить подозрения не только в народе, но и в иностранных государствах. Ее сочтут насильственной.
– Этого не будет, если бывший султан сам лишит себя жизни в припадке умопомешательства, – возразил с хитрой улыбкой Мансур.
– На это у него не хватит мужества.
– Но пойми, друг мой, – сказал Гуссейн, – что вовсе не нужно, чтобы Абдул-Азис сам лишил себя жизни. Нужно только, чтобы это так казалось.
– О, теперь я понимаю слова моего мудрого друга Мансура-эфенди, – сказал с легким поклоном Рашид-паша. – Если это будет так же хорошо исполнено, как умно задумано, тогда важнейший вопрос, занимающий нас, можно считать разрешенным.
– Когда мудрый Мансур-эфенди предлагает какой-нибудь план, он обыкновенно знает уже и средства к исполнению его, – заметил Гуссейн. – Мы согласны с тобой. Расскажи же нам теперь все подробно.
– Устранение Абдул-Азиса необходимо, – отвечал Мансур. – Для него самого это будет избавлением от постоянных мучений и страха, для нас же это необходимая мера предосторожности. Но также необходимо, чтобы его смерть казалась всем самоубийством. Случай помог мне найти человека, умеющего лишать жизни так, что самое внимательное исследование не откроет следов насильственной смерти.
– Что же это, яд? – спросили все присутствовавшие почти в один голос.
– Нет, это совершенно своеобразное средство. При нем нечего опасаться даже вскрытия, тогда как почти всякий яд может быть легко открыт в трупе, – продолжал Мансур. – Этот человек – солдат-негр по имени Тимбо.
– Солдат? – спросил Гуссейн.
– Да, господин военный министр, солдат одного из вновь сформированных полков. С помощью какого-то знакомого ему доктора он берется умертвить султана, и даже доктора признают смерть его самоубийством.
– Но как же устроят они это? – спросил Гуссейн.
– Будет сделано так, словно Абдул-Азис лишил себя жизни каким-нибудь оружием, которое найдут у него же в руках, – отвечал Мансур.
– Что же, можно употребить этого солдата, – заметил Рашид, – но что мы с ним сделаем, когда он выполнит свое дело?
– Они оба получат награду и будут посланы в Аравию, – сказал Гуссейн. – Я берусь наблюдать за ними.
– Лучше всего будет, если они оба найдут смерть по дороге в Аравию, – заметил Мансур таким спокойным тоном, словно речь шла о самой ничтожной и обыденной вещи.
– Согласен, – сказал Гуссейн. – Где же солдат, о котором ты говоришь, мой мудрый Мансур-эфенди?
Мансур потянул за шнурок колокольчика. Вошел один из дервишей.
– Они оба тут? – спросил Мансур.
– Нет, мудрый баба-Мансур, – отвечал дервиш, – здесь только один из них.
– Кто же?
– Солдат-негр Тимбо.
– Пусть он войдет.
Дервиш вышел, и через несколько минут в зал совещания вошел, униженно кланяясь, изгибаясь, как угорь, Тимбо и бросился на колени перед Мансуром.
– Где же твой товарищ, шарлатан? – спросил Мансур, пока Рашид и Гуссейн внимательно рассматривали солдата. Гамид, казалось, уже знал его.
Негр вопросительно взглянул на Мансура, очевидно, не понимая его слов.
– Я говорю, где доктор, которого ты хотел взять в помощники? – повторил Мансур-эфенди.
– А! Да, доктор! Доктор не пришел. Его не надо. Тимбо может все за него сделать.
– Но мы должны же видеть и знать, кто он такой, – продолжал Мансур. – Как его зовут?
– О, он придет сюда. Когда ему прийти? – вскричал негр. – Тимбо отвечает за него. Он благоразумен и молчалив, как могила. Прикажи мне, и я сделаю все. Я буду смотреть за доктором.
– Этого довольно, – сказал нетерпеливый Гуссейн-паша, обращаясь к Мансуру и Рашиду.
– И ты обещаешь нам лишить жизни свергнутого султана в его покоях без шума, осторожно? – спросил Рашид.
Негр утвердительно кивнул головой.
– Да, без шума, – сказал он.
– И никто не догадается, что он умер насильственной смертью?
– Никто. Доктор и я, мы все отлично устроим. Ни красного следа на шее, ни малейшей раны, ни яда, ничего.
– Нужно сделать так, чтобы даже врачи подумали, что султан сам лишил себя жизни, – приказал Гуссейн-паша.
– Все будет сделано, как ты приказываешь, великий паша.
– По окончании вашего дела вы оба получите пятнадцать тысяч пиастров и должны будете тотчас же отправиться в Аравию, – продолжал Гуссейн.
– И это приказание будет исполнено, великий паша.
– Ступай теперь в свой полк. Завтра утром ты будешь назначен в караул к бывшему султану. Тогда тебе можно будет ввести к нему доктора и вам будет удобно сделать ваше дело, – продолжал Гуссейн.
Негр униженно поклонился каждому из присутствовавших и поспешно вышел.
У развалин ожидал его товарищ, называвший себя доктором. То был грек Лаццаро. Он был одет, как и все греческие и турецкие доктора, в широкий и длинный зеленый халат, на голове у него был намотан платок, висящие концы которого скрывали часть лица.
– Ну что, сделано? – спросил он Тимбо, когда тот вернулся из развалин. Негр кивнул головой.
– Сделано, – сказал он. – Завтра утром за работу. Я иду в караул в павильон и введу тогда тебя в комнаты султана.
– А что мы за это получим?
– Пятнадцать тысяч пиастров.
– Собачья плата за такую работу, – заметил грек. – Ты мог бы требовать больше. Не каждый день убивают султанов. Нас ведь двое. Я должен устроить, чтобы султан лишился сознания, иначе ничего не выйдет.
– Мы поделимся. Ты возьмешь половину– Тимбо возьмет половину.
– Идет. Я приду завтра рано утром в Чераган, и ты проведешь меня к султану.
Сообщники расстались. Негр-солдат отправился в свой полк, и еще ночью восемь человек, в числе которых был и он, получили приказание идти в караул в павильон Чераганского дворца, где жил свергнутый султан. Тимбо был поставлен у дверей комнаты, где спал Абдул-Азис.
Утомленный и разбитый страшным волнением несчастный султан к утру уснул, но ненадолго. Не прошло и двух часов, как он уже проснулся. И во сне не нашел он покоя. Ему все грезились убийцы, подосланные его врагами.
Поднявшись и совершив предписываемые религией омовения, он перешел в соседнюю комнату и потребовал зеркало и ножницы. Требуемые предметы были ему принесены, и он начал подстригать себе волосы и бороду, как он обыкновенно делал каждое утро.
В эту минуту в комнату, где он находился, вошел Тимбо и за ним Лаццаро, одетый по-прежнему турецким доктором. Султан с удивлением взглянул на вошедших незнакомых ему людей и положил около себя зеркало и ножницы.
