противного ветра. Наконец ветер стих, и «Диана» получила возможность войти в гавань. Справа и слева на тихой воде просторной бухты стояли английские фрегаты и другие военные корабли.
Головнин, желая проявить обычную в международных отношениях учтивость, послал Рикорда к начальнику английской эскадры узнать, будет ли тот отвечать равным числом выстрелов на салют русского военного судна.
Но едва Рикорд успел отплыть от борта «Дианы», как к ней подошла случайно проходившая мимо шлюпка с английским офицером, который спросил с воды:
– Кто вы и куда идёте?
Обвисший в безветрии флаг «Дианы» мешал ему определить национальность судна.
Голос офицера показался Головнину знакомым. Он поспешил к борту и заглянул вниз. В шлюпке сидел его старый приятель, капитан Чарльз Корбет.
– Алло, Корбет! – радостно крикнул он ему по-английски. – Это вы, дружище? Я вас сразу узнал. Это я, Головнин. Поднимайтесь скорее к нам.
Он готов был принять старого приятеля с распростёртыми объятиями, так как от природы был склонен к дружбе и всегда шёл с открытой душой навстречу людям.
Каково же было удивление Василия Михайловича, когда капитан Корбет в ответ на его радушное приглашение лишь учтиво поклонился с таким видом, словно они виделись ещё вчера, и, не поднимаясь на шлюп, удалился по направлению командорского корабля, даже не повторив своего вопроса, откуда и куда идёт русский военный корабль.
– Что за дьявол! – воскликнул Головнин. – Не мог же я обознаться! Ведь это он, Корбет! Но почему он так странно ведёт себя?
Ему не хотелось верить, чтобы этот человек мог забыть, чем он обязан ему, Головнину. Очевидно, он просто не хотел нарушить английские карантинные правила, по коим до осмотра пришедшего в гавань судна карантинным инспектором никто не имеет права входить на борт его.
Так утешал себя капитан Головнин, в сердце которого неистребимо жила рядом со справедливостью и мужеством простая, светлая вера в людей.
Вскоре выяснилось, почему капитан Корбет, заменявший временно командующего английской эскадрой капитана Роулея, уехавшего на несколько дней в Капштадт[84] – центр управления колонией, держал себя таким странным образом.
Через час с командорского корабля, то есть от того же Корбета, к Головнину явился английский лейтенант, который задал ему те самые вопросы, ответ на которые не успел получить Корбет.
Между тем «Диана», медленно подвигаясь в глубь гавани, подошла к якорному месту между батареями рейда и английским командорским кораблём и стала не далее ружейного выстрела от него.
Тогда один из английских фрегатов поставил паруса, подошёл вплотную к «Диане», и в ту же самую минуту со всех военных кораблей, стоявших на рейде, к ней направились вооружённые гребные суда.
Все офицеры и команда «Дианы» с удивлением глядели на непонятные манёвры английских шлю пок.
– Что сие значит? – спрашивали офицеры у Головнина, который вместе с ними наблюдал поднятую англичанами суматоху.
Он уже начинал догадываться и потому с волнением заговорил:
– А то значит, господа, что это война между Англией и Россией. То, чего я опасался, будучи ещё на рейде Копенгагена, а затем в Портсмуте, случилось здесь, столь далеко от нашего отечества. И пока пребывали мы в пути и боролись с бурями, вчерашние друзья стали нашими врагами. Вот что сие означает. Но мужество не может оставить нас нигде.
Между тем время шло, а Рикорд не возвращался, и это не на шутку тревожило Головнина. Он уже подумывал о том, чтобы на всякий случай открыть пушечные порты и приготовить «Диану» к бою, но пока ещё медлил с этим.
В это время на «Диану» вновь прибыл давешний лейтенант, на сей раз с отрядом вооружённых матросов. Он сообщил, что действительно между Англией и Россией объявлена война и что фрегату, подошедшему к русскому шлюпу, приказано захватить его как законный приз.
Головнин спокойно ответил ему:
– Мы идём в научную экспедицию. У меня имеется паспорт, выданный английским правительством на право свободного плавания.
Необыкновенное спокойствие русского капитана подействовало на английского офицера.
– В таком случае прошу извинения, сэр, – сказал он.
И, приказав своим людям удалиться со шлюпа, офицер поспешил возвратиться к капитану Корбету.
Вскоре после этого вооружённые шлюпки, окружавшие «Диану», тоже отошли. И в то же время у борта шлюпа появился Рикорд.
Головнин бросился к нему:
– Где ты пропадал? Я уже думал…
– Догадываюсь, о чём ты думал, – отвечал Рикорд. – И ты был прав: меня задержали на командорском корабле. Но теперь Корбет просил у меня извинения за задержание и сказал, что он в ту же минуту отправляет курьера к Роулею. Однако…
– Ну, что ещё? – спросил Василий Михайлович, неприязненно поглядывая на английские корабли.
– Однако он заявил, что хотя караула на шлюп посылать не будет, но его фрегат готов каждую минуту вступить под паруса и преградить нам путь, ежели мы попытаемся уйти из гавани.
– Всё?
– Нет, – отвечал Рикорд, – ещё Корбет требует, чтобы мы положили якорь между английскими судами и берегом.
– Теперь мне всё ясно. Позвать господ офицеров ко мне! – приказал Головнин.
Офицеры немедленно собрались в капитанской каюте. Никогда они не видели своего командира в таком волнении и озабоченности.
Он долго молча ходил из угла в угол по своей просторной каюте, опустив голову и о чём-то крепко думая, затем остановился и сказал твёрдым голосом:
– Господа! Вам всё уже известно. В нашем положении от нас может многое потребоваться. Я не буду призывать вас к мужеству. Я считаю это излишним. Я не сомневаюсь в вас но, как ваш старший товарищ и начальник, требую от вас в первый счёт помнить, что во что бы то ни стало, хоть ценой жизни иных из нас, мы должны вырваться отсюда и выполнить возложенное на нас российским правительством поручение. К тому же помните, что вы офицеры Российского Императорского флота, помните, что честь России и российского военного флага для нас превыше всего. Забудьте о том, что нас здесь мало, а англичан много. Никакая сила не должна умалить достоинства нашего отечества. А теперь идите по своим местам и бодрствуйте. Мы одни среди врагов или, по крайней мере, среди тех, кого должны по самой своей службе почитать таковыми.
Он отпустил офицеров и остался с одним Рикордом. Некоторое время друзья молчали.
– Эх, Пётр! – с великой горечью и досадой произнёс, наконец, Головнин. – Об одном жалею: что не знал о начавшейся войне. Ведь мы могли продолжать наш путь, не заходя сюда. Кто нас нёс в эту западню! О человек! Ты, чья мысль столь превыспрення, не можешь измыслить такого средства
