складки одежды и следы пыли на ступенях крыльца. Всё выглядело так, будто художник не выдумал эту сцену, а просто перенёс её откуда-то, где всё это уже случилось.
Я почувствовал, как внутри скребёт лёгкая тревога. Без видимой причины — просто что-то в этом изображении вызывало беспокойство.
— Отличная работа, не правда ли? — произнёс незнакомец, заметив мой интерес к картине.
Я кивнул:
— Интересно исполнено. Очень живо. Будто сейчас что-то произойдёт.
Человек в маске лукаво усмехнулся, едва заметно:
— Исполнение здесь вторично. Главное — это смысл. А он, я думаю, вам уже вполне понятен, Василий Михайлович.
Незнакомец чуть склонил голову, разглядывая меня так, будто пытался считать ответ ещё до того, как я открою рот. Как наставник, знающий, что ученик уже всё понял, просто пока не решается сказать вслух.
Я не сразу ответил. Посмотрел на застывшую в картине сцену: пыльного путника и улыбающегося старика, у которого за спиной всё ещё оставалась неясная, но ощутимая угроза.
— Я знаю только одно, — сказал я тихо, почти для себя. — Хозяин дома лжёт путнику.
— И как вы это определили? — поинтересовался собеседник, не меняя выражения лица.
— По позе, — ответил я, всё ещё глядя на картину. — Старик стоит слишком прямо. Будто нарочито показывает, что он «свой». Смотрит не на гостя, а чуть мимо. Как будто уже решил, что с ним делать. И ещё меня беспокоит его правая рука. Он держит её за спиной, словно что-то прячет.
Я на мгновение замолчал. А затем продолжил:
— Думаю, когда парень войдёт в дом, всё пойдёт совсем не так, как он рассчитывал.
— Верно, Василий Михайлович, — подтвердил человек в маске, голос его оставался спокойным, почти ласковым. — Это часть триптиха, который называется «Гостеприимный хозяин». На первой картине улыбчивый и доброжелательный старик встречает путника. И делает вид, что рад, но все это маска.
Гость чуть наклонился вперёд, и тень от маски скользнула по его плечам, как полоса облака.
— Все это для того, чтобы усыпить бдительность, — продолжил он. — Вы это подметили точно. Хозяин дома уже решил, что делать. И ничего хорошего для парня в этой встрече нет.
Я медленно кивнул, хоть и понимал, что разговор ушёл куда-то глубже обычной беседы о живописи. Здесь было что-то ещё.
— И чем же всё заканчивается? — спросил я, скорее чтобы не прерывать ход мыслей собеседника.
Человек в маске чуть повернулся, будто смотрел на невидимые продолжения полотна.
— На второй картине, — сказал он, — тот же парень. Только уже в подвале. Старик заманил его туда обманом. На изображении — тесное пространство, каменные стены, и парень лежит на полу. Бродяга ещё жив, но уже понимает, что попал в беду.
Я слушал, и внутри у меня что-то сжималось. Не от самой сцены, а от того, как буднично он об этом говорил. Без тени злобы, без удовольствия. Просто — как есть.
— А на третьей, — продолжил он после короткой паузы, — парень привязан к столу. Хозяин дома стоит рядом и точит нож. Всё то же лицо — мягкое, вежливое, будто сейчас пригласит на чай. А у парня на лице… уже нет страха. Только понимание. Он знает, что происходит. И что будет дальше.
Я отвёл взгляд от картины. Потому что уже не мог на неё смотреть, как прежде.
— Он станет обедом, — заключил человек в маске, почти буднично.
— Жутковатый замысел, — протянул я, снова глядя на картину, теперь уже иначе. — Он наверняка что-то символизирует.
Человек в маске усмехнулся. Коротко, будто сам для себя, и покачал головой. Но не пояснил. Ничего не добавил. Просто замолчал.
Я выдержал паузу, а потом, слегка наклонившись вперёд, спросил:
— Итак… зачем вы здесь?
Он ответил без тени колебания:
— Потому что нам так и не удалось поговорить.
Голос его был всё тот же — ровный, мягкий, чуть отстранённый.
— Я не мог долго удерживать вас в воспоминаниях Земсковой, — добавил он. — Вы начали сопротивляться.
Незнакомец смотрел прямо, не отводя взгляда. Без агрессии. Как будто знал, что я всё равно продолжу разговор. И, что самое неприятное, был в этом прав.
Я молчал. Внутри всё было не то чтобы спокойно, скорее… насторожено. Что-то во мне искало выход из этой комнаты, даже если тело сидело спокойно.
Мой взгляд вновь скользнул к картине.
— Ловкий намёк вы оставили на полотне, — сказал я наконец. — Значит, я — тот парень, что вошёл в дом, а вы хозяин, которому не стоит доверять?
Человек в маске запрокинул голову и расхохотался. Но смех вышел невесёлым.
— Интересное предположение, — сказал он, когда замолчал. — Только намёк оставил не я. Это ваш сон, Василий Михайлович. А здесь… у меня почти нет власти.
Он говорил без нажима, но лжи я не ощущал.
— Я и попасть-то сюда смог с трудом, — продолжил он. — Только потому, что вы коснулись воспоминаний Земсковой. Это дало мне проход. Но влиять на интерьер, как вы выразились… нет. Даже мне такое не под силу. Здесь всё — ваше. И то, что вы повесили над моим плечом картину, говорит скорее о вас, чем обо мне.
Я не ответил.
— Хотя, — добавил он, словно между делом, — в нематериальном мире я умею многое. Но и там не всё зависит от меня.
Он замолчал, а потом посмотрел на меня особенно пристально. И сказал то, чего я ждал, но слышать всё равно не хотел:
— Послезавтра у вас дуэль, Василий Михайлович. Очень надеюсь, что вы выйдете из неё живым. Хотя… шансов у вас немного.
Я лишь кивнул, признавая очевидное.
— Ваш соперник поддастся, — добавил он, почти невесомо.
Я поднял бровь, не скрывая удивления:
— С чего вдруг?
Незнакомец не сразу ответил. Посмотрел куда-то мимо, потом снова встретился со мной взглядом.
— У него есть в этом свой интерес, — сказал он наконец.
Внезапно что-то шевельнулось за окном. На другом конце комнаты, в отражении стекла дрогнула тень невысокой, хрупкой девочки, которая неподвижно стояла, наблюдая за нами. Но лица ее я рассмотреть не смог.
— И только она может вас спасти, Василий Михайлович, — сказал человек в маске.
— Кто это? — спросил я.
— Вы и сами знаете, кто, мастер Юсупов, — тихо усмехнулся собеседник. Без насмешки,
