тем видом, что приходит с годами, когда все новости — это вариации уже виденного.
— Вероятно, — рассеянно ответил я.
Пётр покачал головой, чуть наклонившись вперёд, чтобы снова вернуться к своей газете. Пальцы привычно загнули край страницы.
— Никак не уймутся, — произнёс он, словно для себя.
Я ничего не сказал. Только продолжал смотреть в экран, где камера медленно плыла вдоль чёрной стены, по которой всё ещё тонко стекала влага. Как будто дом плакал. Или догорал изнутри.
Я молча смотрел в чай. Поверхность слегка дрожала от моего дыхания, но сам напиток уже полностью остыл. Привкус горечи, вязкий, с металлическим отголоском, не имел ничего общего с заваркой. Это было не от чая. Это было от всего происходящего.
Всё, что с таким трудом удалось вытащить наружу, оказалось сожжено. Зачищено до кирпича. Ни допросов, ни задержаний, ни протоколов. Только выжженные дома и сухая формулировка «причины устанавливаются». Всё остальное оставалось в пепле.
И теперь… всё, скорее всего, продолжится. Салонам сменят вывески. Стены перекрасят. Откроют двери для старых клиентов. Как ни в чём не бывало.
Еда осталась нетронутой. Я отодвинул тарелку, поставил на стол чашку с недопитым чаем. Тишина тянулась слишком длинной ниткой — даже дядя перестал шуршать газетой. Только тиканье часов и слабое поскрипывание половиц под столом.
Я взглянул на циферблат. Стрелки показывали, что пора было уезжать.
— Пора, Виктория Ильинична, — сказал я негромко. — А то попадём в утренние пробки и опоздаем.
Виктория ничего не ответила. Просто кивнула, тихо отодвинула стул и встала. Сложила салфетку, как всегда, аккуратно, и разместила рядом с тарелкой.
Я не смотрел на неё. Не потому, что не хотел. А потому что понимал, что ощущаю тоже самое. И тогда, возможно, не смог бы встать.
— Вот не успел на старую работу вернуться, а этот Дельвиг уже снова тебя тиранить начал, — буркнул дядя, не отрываясь от чтения. — Вчера где-то полночи пропадал, а сегодня с утра — снова впрягся.
Я усмехнулся.
— Может быть, накануне я просто решил прогуляться. Выйти в свет. Вот и пропадал полночи, — предположил я самым невинным тоном.
Газета в руках у Петра слегка поехала вниз, и он поверх очков посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что заявил о планах заняться вокалом.
— Ты? — переспросил он. — На приёме в высоком свете? Мне хотя бы не ври, Василий. Тебя, кроме работы, ничего не интересует. Разве что, может, добраться до архива и повозиться там до ночи.
Я развёл руками.
— Ладно, раскусил, — признал я с полуулыбкой. — Тогда до вечера.
— Ага, не задерживайся — буркнул Пётр, уже возвращаясь к своей газете.
Но почти сразу же перевёл взгляд на телевизор, где сменился сюжет. На экране шли какие-то международные новости. Голос диктора звучал так, будто сам сомневался в том, что это кому-то интересно.
Пётр вздохнул, качнул головой, пробормотал что-то про «карусель одну и ту же двадцать лет крутят» — и снова спрятался за газетой.
Я же поднялся из-за стола и прошёл к выходу, понимая, что впереди меня ждет долгий день.
* * *
Машина уже стояла у крыльца, блестя капотом под редкими каплями утренней изморози. Я обошёл её с привычной ленцой, открыл переднюю дверь и устроился на пассажирском месте. Сиденье было прохладным. Муромцева села за руль без единого слова, пристегнулась чётким, отработанным движением и завела двигатель.
Авто мягко тронулось, покатилось вниз по гравию, и, проехав через ворота, свернуло на основную дорогу.
Какое-то время мы ехали молча. Машина шуршала шинами по асфальту, за окнами текли привычные утренние улицы. Я косился на Муромцеву. Она была сосредоточенная, строгая, взгляд направлен на дорогу. И в этой её прямоте чувствовалась едва заметная напряжённость.
И осторожно, будто наступая на тонкий лёд, я произнёс:
— Выходит, глава Серых стал действовать решительно.
Она чуть заметно пожала плечами, не отрывая взгляда от дороги:
— Мастер Круглов знает, что делает.
Фраза прозвучала не столько уверенно, сколько… окончательно. Как будто точка уже поставлена, и прикасаться к этой теме больше не стоит.
— И тем самым просто спугнул то, к чему мы подбирались с таким трудом, — не сдержался я.
Виктория немного поджала губы, но голос её остался ровным:
— А может быть, наоборот, решил спровоцировать секту. Вынудить их действовать активнее. Чтобы вытащить из тени.
Мне ужасно хотелось возразить, быть может даже начать спорить. Вот только смысла в этом не было. И я медленно выдохнул через нос, чтобы успокоиться.
— Мастер Круглов знает, что делает, Василий Михайлович, — произнесла Виктория едва слышно, как будто убеждая саму себя.
Я посмотрел на неё, но Муромцева осталась спокойной и непоколебимой. Видимо, если Круглов однажды прикажет встречать восход солнца на западе, то она, скорее всего, спросит: во сколько рассветет?
Я только покачал головой и уставился в окно. Разговор был исчерпан. По крайней мере, для Муромцевой.
Да, возможно, у секретаря действительно были основания так считать. Быть может, она знала больше. Или, наоборот, решила меньше думать, чтобы не тревожиться лишний раз. Мне такое никогда не удавалось. Слишком много «если» и слишком мало ответов.
До лекарни мы добрались молча. Я смотрел в окно, пейзаж за которым был лишь фоном. Мыслей было много, но все они были обрывочными, как сны на пробуждении.
Виктория припарковалась на территории — чётко, точно, без малейшей суеты. Заглушила двигатель, обернулась ко мне:
— Приехали.
Я кивнул, потянулся к ручке.
— Спасибо, — произнёс я и вышел из машины.
На секунду задержался, вдохнув утренний воздух, чуть влажный, прохладный. И направился к крыльцу. Где почти сразу понял, что рабочая смена решила начаться с неожиданности.
У входа стоял Дельвиг. В распахнутом халате, с кружкой чая в руке, как будто он просто вышел на пару минут подышать. Но по тому, как он стоял, чуть расставив ноги, с прямой спиной, без суеты становилось ясно: лекарь меня ждал. Именно меня.
— Василий Михайлович, — улыбнулся он, делая шаг навстречу. — Хотел поблагодарить лично.
Голос у него был тёплый, бодрый, без излишней фамильярности. Глава лекарни умел говорить так, будто между вами всё понятно, но при этом границы никто не нарушает.
— То, что вы сделали вчера, по-настоящему впечатляет, — продолжил Дельвиг. — Немногие смогли бы так быстро разобраться, — добавил он и сделал глоток из кружки.
— Пока мне удалось найти только причину,
