На этот раз в зале не было ни шепота, ни вздохов, только звенящая тишина. Митчелл Рейнхарт стоял и смотрел на судью. Судья смотрел вниз, на Рейнхарта. Адвокаты, как с одной, так и с другой стороны, шумно выдохнули. Все знали: так больше продолжаться не может. Должен быть какой-то ответ на это безумное утверждение, и скорее всего очень простой, но потребуется много дней, чтобы собрать все воедино.
Сразу после этого было принято решение перенести судебное заседание, и Рейнхарт, у которого не имелось ни документов, ни портфеля, удалился первым. Он шел по центральному проходу, а скамейки тем временем постепенно пустели. Люди, включая Шарлотту и Полли, следовали за ним как горстка израильтян по дну расступившегося Красного моря. В холле Рейнхарту пришлось выдержать натиск многочисленных фотографов и журналистов — те совали ему под нос микрофоны и задавали вопросы. Многие оказались довольно стандартными, несколько последних вопросов касались итогового заявления.
— Проблема в том, — снова заговорил Рейнхарт, — что на самом деле партнерские отношения длились не тридцать лет, как нас пытались убедить. Не то чтобы мы рассматривали партнерство с точки зрения его длительности, но поскольку речь идет о разделе имущества на равные доли, решение должно быть справедливым.
— Как вы можете охарактеризовать судебный процесс в целом? — спросил бородатый журналист средних лет.
Рейнхарт скривился:
— Отчаянные требования шестидесятилетней женщины, которая не знает, что ждет ее в будущем, поскольку перспективы весьма сомнительны.
— Неужели господину Лорусу шестьдесят лет? — спросила молодая корреспондентка.
— Этот вопрос к делу не относится! — отрезал Рейнхарт. — Позади у господина Лоруса остались годы плодотворного труда, и он заслуживает полноценной жизни.
И тут же двинулся вперед, пробиваясь через плотное кольцо журналистов.
— Вот дерьмо! — пробормотала молоденькая девушка.
Рейнхарт, казалось, не услышал ее слов и пошел дальше, сопровождаемый своими деловыми партнерами. Шарлотта и Полли, стоявшие позади толпы, столкнулись с ним лицом к лицу, когда тот подходил к лифту.
— Привет, — мягко сказал он, проходя мимо Полли и чуть наклонившись в ее сторону. Оставшись без очков, он взглянул на нее как-то сбоку и снизу вверх, поскольку Полли оказалась на несколько сантиметров выше. Ошеломленная, она отступила к Шарлотте, и Рейнхарт проскользнул в открытую кабину лифта.
— Что это было? — Полли схватила Шарлотту за руку, чтобы удержать равновесие.
— Дай угадаю: ему нравятся худенькие рыжеволосые девушки, — сказала та. — Хочешь кофе?
Поздно ночью Шарлотта сидела за столом на кухне с разбросанными вокруг заметками о Митчелле Рейнхарте, которые сделала еще утром. Работать на кухне было старой привычкой еще с детства, когда она делала домашнее задание, а мама читала журналы или курила на веранде. В студенческие годы в ее комнате помещался всего один стол, за которым она ела, училась, а иногда даже спала.
Этот стол не имел с ним ничего общего. Кухня была огромной, шикарно обставленной и очень светлой. С большими светильниками на потолке, белыми стенами, белыми шкафчиками с черными стеклянными дверцами и кухонным столом из черного гранита. Эвери отличался своеобразным вкусом, предпочитая, чтобы его окружали пустые поверхности правильной геометрической формы. Небольшие приборы убирались в ящички, расположенные под кухонным столом. Баночки и посуду прятали в выдвижные емкости. Риелторы назвали бы подобное место «кухней шефа». Здесь также присутствовали последние новинки бытовой техники — холодильник с морозильной камерой, духовка с грилем и конвекцией, плита с керамическим покрытием, микроволновая печь.
Если честно, то Эвери всегда участвовал в приготовлении пищи, поэтому имел полное право на кухню своей мечты. Шарлотта же больше занималась своими юридическими делами, чем готовкой. Она предпочитала этот стол своему рабочему кабинету и поэтому изо дня в день сидела поздними вечерами только тут. Ей нравились тяжелые стулья, громкое тиканье старых папиных настенных часов, неназойливое гудение холодильника. Шарлотту грели воспоминания о других кухнях, других временах и счастливых днях.
Думая о Митчелле Рейнхарте и о том, как сильно он ей не нравится, она вспоминала отца, которого очень любила и уважала. Юрист, специализирующийся на трудовом праве, он не обладал выдержкой Рейнхарта и презирал себя за этот недостаток. Он соглашался с тем, что каждый может выражать протест, но верил в третью силу — правосудие, а правосудие, в свою очередь, требовало решения суда. Адвокат его типа хорошо разбирался в том, что правильно и что неправильно.
Он вполне мог одобрить позицию Рейнхарта, который занимался бракоразводными процессами, принимая сторону богатых мужчин. Несмотря на многочисленные формулы, позволяющие делить собственность, никто не смог бы адекватно ответить, что один человек должен другому с точки зрения морали. Он никогда бы не усомнился, что богатый режиссер, имевший возможность летать куда вздумается и делать все, что заблагорассудится, оставит часть состояния своей шестидесятилетней жене, которая следила за домом в его отсутствие.
Отец был уверенным в себе человеком, в отличие от Шарлотты, которая, несмотря на большие полномочия, постоянно сомневалась в своих решениях и перепроверяла их. Даже будучи больным, он, зачастую путаясь, оставался верен себе. По крайней мере так казалось со стороны. Обладая своеобразным даром предвидения, он передал Шарлотте полномочия поверенного еще при жизни. Она не сомневалась, что он приготовил и подписал все необходимые документы. Нежно любя отца, Шарлотта никогда об этом не спрашивала и была шокирована, узнав, какой беспорядок в делах и бумагах он оставил после смерти.
Чувствуя себя очень одинокой, Шарлотта надеялась наладить контакт с матерью, хотя они практически не разговаривали много лет. Когда же наконец решили пообщаться, разговор получился поверхностным и очень осторожным. Ее мать жила в Сан-Франциско на деньги своей семьи. Она следила за собой, прекрасно одевалась и большую часть времени проводила, занимаясь вложениями своего капитала. Шарлотта тогда училась в Нью-Йорке, имела неплохой характер и живой ум. Она тоже следила за собой, хорошо одевалась и готовилась вкладывать деньги других людей в различные предприятия.
Но когда Шарлотта думала о смерти своего отца, о Джинджер и о Митчелле Рейнхарте, больше всего ей хотелось поговорить с Эвери. Погруженная в одиночество, она не слышала, как муж подъехал к дому, открыл входную дверь и прошел по коридору. Она даже не знала, что он рядом, пока Эвери не заговорил:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
