Находившийся столько времени не у дел, Фучик сразу же окунулся в бурную политическую деятельность, взял снова на себя руководство «Творбой» и оказался в самом центре стремительно развивающихся событий. Взоры всех прикованы к Лейпцигу, где начался процесс по делу о поджоге рейхстага. Первый и последний гласный политический процесс в нацистской Германии. К этому времени развеялся дым сгоревшего величественного здания; не осталось пепла от громадных костров из книг, а опытные следователи из ведомства Гиммлера соответствующим образом «обработали» подставное лицо — Ван дер Люббе, и к началу процесса уверенность в его успехе была столь велика, что даже сочли возможным разрешить доступ иностранным юристам для того, чтобы они следили за ходом процесса. Еще находясь в панкрацкой тюрьме, Фучик узнал, что в Лейпциг отправился его друг, адвокат Иван Секанина.
Процесс начался 21 сентября, а уже 28 сентября в «Творбе» появилась большая статья Фучика «Школа провокаций», где он обвинил нацистов в том, что они подожгли рейхстаг, чтобы создать предлог для развязывания кровавого террора против коммунистов и антифашистов, чтобы «подтвердить законность и правомерность концентрационных лагерей, казней и пыток». В чудовищной провокации Фучик отчетливо различал черты политических и юридических нравов современной буржуазной демократии и ее опыта в разгроме рабочего движения. Только в Лейпциге эти черты приобрели гипертрофированные размеры, «масштабы карикатуры», когда «кабинетные мерки буржуазной „справедливости“ и „демократии“ подгоняются до размеров фашистской диктатуры». В течение всего процесса в каждом номере «Творбы» публиковались гневные статьи видных чехословацких ученых, деятелей культуры.
В Лейпциге прозвучал голос человека несгибаемой воли, мужества и огромной веры в победу над фашизмом, коммуниста-интернационалиста Георгия Димитрова. Силой своего духа, не сломленного арестантскими кандалами, логикой своих аргументов он загонял в тупик и гладкого, как угорь, неуязвимого и хитроумного Геббельса, и грубого, спесивого Геринга, вызванного на суд в качестве «свидетеля». «Встреча Димитрова и Геринга, — писал Фучик, — это страница истории человечества. На суде встретились яркие представители двух классов. Революционный пролетариат и буржуазия. Представитель буржуазии буквально с пеной ярости на губах приказал полиции в самой грубой форме устранить своего пролетарского антипода, Димитрова увели в темноту камеры, Геринг шел вдоль триумфальных шпалер поднятых рук.
Но победил Димитров. И весь мир склонился перед его мужеством».
Тайное становится явным, и поджог нацистами рейхстага доказан документами и свидетельскими показаниями. На Нюрнбергском процессе бывший начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер подтвердил причастность гитлеровцев к поджогу.
«Во время обеда по случаю дня рождения фюрера в 1942 году, — показал он, — в ближайшем окружении фюрера речь зашла о здании рейхстага и его художественных достоинствах. Я собственными ушами слышал, как Геринг, вмешавшись в беседу, воскликнул: „Единственный, кто действительно знает рейхстаг, — это я. Ведь я его поджег“. При этом он ударил себя ладонью по ноге». К этому показанию Гальдер добавил: «Я сидел поблизости от Гитлера, по правую сторону от него. Я мог ясно и точно различить каждое слово».
От Лейпцигского процесса до Нюрнбергского процесса лежит расстояние в целых двенадцать лет, но коммунисты, и среди них Фучик, уже в то время, не располагая документами, не зная всю подноготную заговора, дали правильную оценку преступным действиям фашистских главарей. Он неизменно руководствовался классовым подходом в анализе обстановки тех лет, который служил ему безошибочным компасом.
— Вы думаете, почему Димитрову удалось победить на процессе? Ему и Гёте помог! Ему помогла немецкая история, которую он знал лучше их! Ему помогло знание законов истории! — говорил позднее Фучик своим товарищам. — Если бы его судили во Франции, он бил бы их силою Гюго, Бальзака, Вольтера, Лафарга. Он победил потому, что нет для коммуниста знаний важных и неважных. Мы наследники всей мировой культуры! И если мы не овладеем ею, мы перестанем быть коммунистами. И история, и физика, и Гёте, и Пушкин, и Ян Неруда, и Репин, и Ван Гог — наши помощники! В этом была сила Маркса. В этом сила большевиков.
С приходом фашизма к власти в Германии возникла непосредственная угроза Чехословакии. Страна являлась составной частью так называемой версальской системы мирных договоров, которую гитлеровцы с самого начала стали расшатывать. Кроме того, в Чехословакии проживало около трех миллионов немцев. Уже в октябре 1933 года в стране создается партия судетских немцев, возглавляемая Генлейном, как «пятая колонна», как база для массовой агентуры германского фашизма. Лидеры буржуазных партий выдвигают требование «усмирить рабочий класс», поднимают голову чешские фашисты, сторонники Стршибрного — лидера фашистской партии Национальная лига, преобразованной в 1934 году в новую партию, присвоившую себе название «Национальное объединение». По примеру нацистских штурмовиков эта партия создавала отряды «серорубашечников» из деклассированных элементов.
Буржуазное правительство, испытывая затруднения из-за тяжелого экономического положения, растущего возмущения трудящихся, выступает с лозунгом «защиты демократии от диктатуры справа и слева».
В июне 1933 года принимается закон о чрезвычайных полномочиях. Теперь решения по важным экономическим и политическим вопросам могли приниматься в обход парламента, методом диктата. Как из рога изобилия последовала целая серия других репрессивных законов: об охране государства, о печати, о чрезвычайных полицейских мероприятиях. Но и этого было мало. И вот был принят закон о запрещении деятельности и роспуске политических партий, самый сенсационный закон из всех когда-либо вынесенных на обсуждение в так называемых «демократических республиках». Можно ли было более точно охарактеризовать этот закон, как это сделал Фучик? И действительно, издание этого закона обосновывалось перед общественностью необходимостью принятия мер, направленных против немецких фашистских партий — «партии свастики» и партии немецких националистов. Предупрежденные о намечаемом запрете, эти партии самораспустились, а их члены вступили в генлейновскую партию, деятельность которой была разрешена. В то же время принятый закон лишил коммунистическую партию фактически почти всех легальных возможностей деятельности. Сотни рядовых членов КПЧ арестовывались и заключались в тюрьмы. Секретариаты партии находились под постоянным надзором явной и тайной полиции, а посетители задерживались и подвергались обыску. Запрещались митинги и демонстрации, партийные собрания и собрания массовых революционных организаций. Дважды с интервалом в три месяца запрещался выпуск почти всей партийной печати. Эта участь постигла и «Творбу». Обращаясь в последний раз к своим читателям, Фучик выразил твердую убежденность, что положение изменится. Можно закрыть «Творбу», можно бросить в тюрьму ее редакторов, можно предать суду на основании чрезвычайных законов и особых постановлений ее издателя, но уничтожить рабочих — читателей «Творбы» нельзя. В этом залог силы пролетарской печати.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
