Глаза у Мирамона слезились от пыли, от дыма, от ярости. Он смотрел на свалявшиеся рыжие волосы этого янки, в пятнах белесой пыли, на его синюю рубаху из грубой ткани…
— Где мундир?
— Я бросил его, сэр, когда бежал… В Мексике очень жарко, здесь не так, как у нас, хотя в Канзасе…
Мирамон не столько увидел, сколько почувствовал, что происходит что-то. Он заставил себя оторвать взгляд от рыжей, закинутой к нему головы. Кобос, стоявший рядом с пленным, оскалив широкие, в продольных бороздках, страшные зубы, тащил из пожен саблю…
— Не сметь! — высоким, срывающимся голосом закричал Мирамон, непроизвольно дергая узду. Конь вздрогнул, перебирая ногами, мотая мордой, надвигаясь на пленного и Кобоса. — Не сметь трогать пленного!
Крутнув головой так резко, что больно кольнуло в затылке, он увидел хмурые лица офицеров. Кобос так и стоял, оскалившись, держась за рукоять полувытащенной сабли…
— Расстрелять. Тут же. У моста! — крикнул Мирамон. — Расстрелять не как солдата, а как бандита!
Пленный смотрел на него с выражением детской обиды и удивления. Его схватили за локти и потащили к реке.
Мирамон увидел колонны своих солдат, переминавшихся в мрачном ожидании, развалины моста впереди, вдохнул этот угарный воздух, услышал шипящее похрустывание песка, и, когда недружный робкий залп нескольких ружей оповестил его, что приказ выполнен, торжественная, давно не вспоминаемая фраза ударила в сознание с такой отчетливостью, что он увидел ее яркие черные знаки поперек бурой от пыли гривы коня: «Ближе к катастрофе оказались те, кто побеждали…»
УДОБНЕЕ СИДЕТЬ НА ДНЕ ПРОПАСТИ, ЧЕМ ИДТИ ПО ЕЕ КРАЮ
В эти дни могло рухнуть все, что с таким трудом создавалось в течение прошедшего 1858 года.
Английская и французская эскадры стояли на рейде Веракруса, готовые открыть огонь по городу. Англия и Франция требовали уплаты процентов по государственному долгу. Лихорадочно сменявшиеся за последние десятилетия правительства Мексики делали займы в Европе. Каждое получало в наследство гигантский долг и увеличивало его новым займом…
Великие державы вели себя непоследовательно: в свое время они признали правительство Сулоаги, а затем Мирамона, и взимать проценты, стало быть, следовало с Мехико, а не с Веракруса. Но взять с консерваторов было уже нечего. Им можно было только давать.
Европейцы знали, что твердый доход приносит только таможня Веракруса, и требовали отчислений.
Строго говоря, революционное правительство не брало у Европы ни гроша. Но не было ни времени, ни возможности вступать в правовые дискуссии — Мирамон шел на Веракрус. Удар с моря означал катастрофу.
— Я уверен, что они сговорились! — восклицал Прието, терзая бородку. — Я вижу за этим махинации отца Миранды, этого паука Жеккера и им подобных! Это отвлекающий маневр, разве вы не видите? Они готовят удар в спину, а это — отвлекающий маневр!
— Нет, — сказал Хуарес, — нет. Не надо паники, Гильермо. Они хотят получить свои деньги. Вернее, деньги, которые они считают своими. Если бы это был сговор — они пустили бы в ход корабельную артиллерию и открыли путь Мирамону. Они хотят ограбить нищего, только и всего. Ничего не поделаешь, дон Мельчор, вам придется заткнуть пушки.
За неделю изнурительных переговоров министру иностранных дел республики дону Мельчору Окампо удалось, сражаясь в одиночку с командором Данлопом и адмиралом Пено, убедить их удовольствоваться восемью процентами вместо пятнадцати, которых они требовали.
— Неизмеримые глубины дипломатии, — говорил веселый осунувшийся Окампо, — полны несусветного вздорa. Это — океан чепухи! Как утверждал один ранчеро в Мичоакане: «Даже дьяволу не постичь высшего разума господня».
Душный медленный ветер вздувал белые занавеси. Донья Маргарита следила, чтобы в кабинете президента они всегда оставались белыми и чистыми.
Это не было заседанием правительства. Хуарес, Окампо и Прието собрались сепаратно, чтобы подготовить общую позицию. Ромеро за отдельным столиком приготовился конспектировать беседу.
Военные неудачи перемежались с удачами, и не на полях сражений решалась теперь судьба революции и реформы.
— Они выдыхаются, — сказал Окампо. — Вся эта возня вокруг смещения Сулоаги означает, что они не верят в победу. А Мирамон просто ничего больше не умеет, как воевать, — отсюда и его упорство.
Прието зажал в кулак бородку.
— Но Гвадалахара опять потеряна. Сан-Луис потерян. Видаурри разбит, и мы вот-вот увидим «маленького Маккавея» под Веракрусом. Устали не только они.
— Я понимаю, Гильермо…
— Еще бы! Это качание весов скоро сведет страну с ума! А уж меня — в первую очередь! У всех создается впечатление, что дело делают только военные, а правительство бездельничает, сидя в безопасном месте!
— А разве это не так? — спросил Окампо.
Прието вскочил.
— Перестань!
— Продолжим, — сказал Хуарес и положил ладони на край стола.
Прието угрюмо сел.
— Мы должны сделать следующий шаг! Толчок! Толчок — вот что требуется от нас сегодня! Надо нарушить равновесие!
Хуарес нажал пальцами на столешницу, увидел, как концы пальцев побелели, и вспомнил, что так всегда делал Альварес, прежде чем заговорить о чем-либо важном. Дон Бенито скрестил руки.
— Толчок, — повторил он. — То, что происходит сейчас, Гильермо, — это затишье перед ураганом — тихо, душно, тяжело дышать и нервы возбуждены. В этой войне победит тот, у кого выдержат нервы. У Мирамона они не выдерживают — ему не следовало идти сюда, к нам. Он не возьмет город.
— У него нет другого выхода, — сказал Окампо.
— Но и это не выход. Да, толчок нужен. Но только вовремя. Если мы не угадаем момент — опрокинем нашу довольно утлую лодку. Я не сомневаюсь, что мы выиграем войну. Помешать может только одно — интервенция. Мы не можем сделать следующий шаг…
— Мы должны его сделать! — закричал Прието. — Именно для того, чтобы доказать великим державам нашу решимость!
Он встал, снял очки и, опираясь на стол, наклонился к Хуаресу, глядя на него ослепительными глазами.
— Пора, дон Бенито! Пора! Церковная собственность должна быть национализирована! Вся и — безвозмездно! Мы должны нанести этот удар именно сейчас! Весь мир увидит, что мы определяем ход событий в стране! И мы получим наконец деньги. Я, министр финансов, говорю вам: у меня нет ни гроша! Мне нечего послать Дегольядо, а ему нечем платить солдатам, не на что купить маисовой муки! Друзья мои, церковная собственность должна быть национализирована! Немедленно!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
