надо мной!
Все эти события сменяли друг друга с такой быстротой, что уже через четверть часа после обморока Аурелия вновь появилась в зале под руку с мужем и была так же свежа и весела, как в начале вечера, и еще более прекрасна, чем прежде.
Гости поспешили к ней навстречу, но не успели выразить ей своего восхищения, потому что оркестр снова грянул вальс Штрауса, и Аурелия вместе с мужем закружилась в танце.
– Это безумие! – восклицали гости со всех сторон.
Сейшас попытался отговорить жену, но она заставила его замолчать, сказав:
– Это сатисфакция, которой я требую.
Они танцевали так же долго, как и в первый раз, но ни малейшее волнение не тронуло их сердец, которые совсем недавно трепетно бились в унисон, а теперь стучали спокойно и ровно, подобно стрелкам часов. Аурелия и Фернандо были так далеки, словно их разделял ледяной океан.
Закончив танец, Аурелия с улыбкой слушала слова гостей, восхищавшихся ею; Сейшас, в свою очередь, выслушивал упреки и порицания за то, что согласился вновь танцевать с женой.
– Второй танец мог ее погубить!
– Напротив. Меня нужно было вылечить от головокружения, – ответила Аурелия, смеясь. – Фернандо должен был это сделать.
– Теперь вы излечились? – спросил генерал.
– Ах! Навсегда!
Бал проходил все более и более оживленно.
VI
Последний гость покинул залу. Проводив дону Маргариту Феррейру до экипажа, Фернандо вернулся в дом. Дождавшись его, Аурелия пожелала ему доброй ночи и хотела уйти. Фернандо остановил ее:
– Позвольте мне объясниться!
– Это излишне.
– Я не хотел вас обидеть.
– Конечно, не хотели. Такой утонченный джентльмен, как вы, никогда не нанесет оскорбление даме.
– Одна фраза, которую я услышал от вас, больно задела меня, и это заставило меня изменить себе; я не сумел сохранить спокойствие. Как бы то ни было, я не желал причинить вам боль, я говорил только о своем положении, не делая никаких аллюзий.
– Все это уже вчерашняя история! – сказала Аурелия, указывая Фернандо на стрелку часов, подошедшую к цифре два. – Подумаем лучше о завтрашнем дне. Добрых снов.
С улыбкой сделав мужу поклон, девушка оставила его одного в зале, а сама удалилась в свои покои, где ее ждала служанка, чтобы помочь ей раздеться.
– Ступай, я справлюсь сама.
Аурелия со времен своей бедности сохранила привычку сама ухаживать за собой; ей было неприятно, если чужие руки касались ее тела, а глаза видели ее наготу, поэтому всегда, когда это было возможно, она освобождала служанку от обязанности одевать или раздевать ее, и та уже к этому привыкла.
Закрыв дверь изнутри, Аурелия начала свое преображение. Бальное платье, которое она сняла, осталось лежать на ковре напротив зеркала, подобно крыльям бабочки, навсегда уснувшей на лепестках цветка; а из груды шелков вышла целомудренная девушка, облаченная в белую батистовую рубашку.
Аурелия опустилась на диван, на котором несколько часов назад рядом с ней сидел Сейшас, и погрузилась в мысли. Затем она встала, подошла к портрету, откинула закрывавшую его ткань и зажгла располагавшийся рядом с ним светильник.
Смотря на портрет, она говорила с ним так, будто перед ней был живой человек, чье изображение она видела на картине.
– Ты меня любишь!.. – воскликнула она, полная ликования. – Ты отрицаешь это, но я это знаю, вижу в тебе и чувствую в себе! Мужчина, воспитанный в большом свете, может оскорбить женщину, только если любит ее, и любит страстно! Ты оскорбил меня, потому что моя любовь оказалась сильнее тебя, она заставила тебя изменить своему характеру, превратив тебя, утонченного джентльмена, в жестокого деспота! Нет, не нужно просить прощения! Это был не ты, вместо тебя действовала ревность, а она сильна и безжалостна. Мне хорошо это известно!.. Ты меня любишь!.. Мы еще можем быть счастливы! Ах! Тогда мы должны жить вдвойне счастливее, чтобы возместить напрасно растраченные дни.
Нежная девушка прислонилась к раме портрета и вновь задумалась.
– Почему же мы не можем быть счастливы начиная с этого мгновения? Мой муж совсем рядом, он думает обо мне и, наверное, ждет меня! Мне достаточно просто открыть дверь. Он станет умолять меня о прощении, я заключу его в объятия, а затем мы станем навек неразлучны!
Божественная улыбка озарила лицо прекрасной Аурелии. Отойдя от портрета, она пересекла комнату нетвердыми, но решительными шагами; ее щеки пылали румянцем.
Она приблизилась к двери, откинула синюю гардину и прислушалась; улыбнувшись, она тихонько прошептала имя мужа, вспомнив, как чувственно восклицала Штольц, исполняя арию Фаворитки[52]: «Oh! mio Fernando!»
Наконец она стала искать ключ. В замке его не было. Прежде она сама достала его и убрала в ящик письменного стола из розового дерева арариба. В нетерпении Аурелия открыла этот ящик; однако, когда ее рука дотронулась до ключа и она почувствовала холод металла, ее охватил трепет. Оставив ключ там, где он лежал, она задвинула ящик.
– Нет! Еще рано! Должно пройти больше времени, чтобы он покорил меня, а не я покорилась ему. Я больше не сомневаюсь, что в любой момент, когда пожелаю, могу заставить его прийти сюда; опьяненный любовью, он падет к моим ногам и станет внимать каждому моему слову. Ради меня он пожертвует всем: честью, гордостью, последними искрами совести. Но только на следующий день мы очнемся от страшного сна, и тогда я стану его презирать, а он меня – ненавидеть. Я не смогу простить ему своей оскорбленной любви, он мне – своего сломленного характера. Мы навеки станем далеки.
После недолгого молчания она вновь заговорила, обращаясь к человеку, изображенному на портрете:
– Когда ты окончательно убедишь меня в своей любви и у меня в сердце не останется ни тени сомнения, которое жестоко терзает меня; когда он станет тобой, о мой идеал, когда вы превратитесь в единое целое, так что я не смогу отличить одного от другого даже в своих воспоминаниях, – тогда я буду принадлежать ему… Нет, я уже навечно принадлежу ему с того дня, как полюбила его!.. Но тогда я вручу ему свою душу!
Отойдя от портрета, девушка по-прежнему думала о своей любви, мысль о которой вознеслась на небеса, отразившись в первых словах ночной молитвы.
– Дай Боже, чтобы это произошло скорее! – прошептала Аурелия, со сложенными руками стоя на коленях и направляя взгляд на распятие из серебра и эбенового дерева.
Завершив молитву, Аурелия погасила газовые лампы, оставив зажженным только светильник, слабое мерцание которого освещало лицо на портрете.
Точно горлица в гнездышке, Аурелия устроилась в своей кровати, накрывшись покрывалом из тонкой ирландской ткани, и, лежа на подушке, смотрела через открытую дверь на обожаемый образ, запечатленный на портрете; глядя на него, она заснула, и, как это всегда бывало, ей стали снится сменявшие друг друга сны, точнее, каждый из них был продолжением единого сна, в котором отражалась мечта всей ее жизни.
Столкновения двух душ, которые волей рока были связаны и вместе с тем обречены бороться друг с другом, на некоторое время вызывали взаимное отдаление и холодность между ними. После бала ремиссия была более заметной и длительной, поскольку ей предшествовал особенно болезненный кризис.
Когда в отношениях между супругами наступало относительное спокойствие, Аурелия наблюдала за переменами, происходившими в муже, и с восторгом замечала, что его характер, некогда обмельчавший, легкомысленный и непостоянный, вновь обретал утраченное природное благородство.
Она понимала, или, скорее, чувствовала, что мысли о ней не покидают мужа, занимая всю его жизнь. Каждое мгновение некоторые мелочи, на первый взгляд незначительные, говорили о том, что его душа всецело принадлежит Аурелии. В муже она видела отражение себя.
Она знала, что Фернандо никогда не перестает думать о ней, даже если его внимание занимают самые важные вопросы
