Лахгал повернулся к нему, совершенно смущенный.
— Ты думаешь, я сумасшедший, правда? — спросил спартанец, улыбаясь. — И все же то, что я рассказал тебе, абсолютная правда.
Выражение на лице Лахгала изменилось, стало более глубоким, более напряженным. Он повернулся вперед, разглядывая пыльную дорогу.
— Возможно… — сказал он после недолгого молчания, — возможно, ты другой… отличаешься от остальных людей, живущих на этой земле.
— Нет, мой юный друг, я не другой. Я точно такой же, как и ты, но я человек, для которого боги предначертали особую судьбу. Если хочешь, я расскажу тебе свою историю.
Лахгал в знак согласия кивнул головой.
— Хорошо. Много лет тому назад, задолго до того, как ты родился, в одном благородном доме Спарты появился на свет ребенок. Родители назвали его Клейдемос. Но вскоре стало понятно, что ребенок хромой, и тогда ночью отец отнес его и оставил в горах. Таков закон Спарты: ни одному ребенку мужского пола, который изувечен и поэтому не может стать воином, не разрешалось жить. Но этого ребенка нашел старик-пастух, илот, который пригнал отару своего хозяина на пастбище на склоны горы Тайгет. Он спас ребенка, а его дочь вырастила малыша, как своего собственного сына. Он назвал ребенка Талос, и так звали его остальные илоты.
Ребенок вырос, научился бороться и пользоваться луком и стрелами. Он называл женщину, которая вырастила его, мамой, а старика-пастуха — дедушкой. Он также научился заставлять свою искалеченную ногу выдерживать вес всего тела и перемещаться с ловкостью.
У этого мальчика был брат, немного старше, чем он сам, которого вырастили спартанским воином. Однажды они встретились, они дрались, даже не зная, что они братья. И Талоса едва не убили…
— Почему ты дрался со своим братом? — прервал Лахгал. — Ты ведь Талос, да?
— Потому что мой брат и его спутники напали на девушку, которая была моей подругой, дочь крестьянина, жившего на равнине. Начиная с этого дня, он возненавидел меня. Однажды он явился, чтобы прикончить меня, по крайней мере, я так подумал. Он спустил с привязи своего свирепого пса, который убил всех наших овец и моего собственного маленького песика. Но это еще не конец… Разразилась война, понимаешь, между городами Греции и Великим царем Персии.
Нас, илотов, привели в город, чтобы нас выбирали воины в качестве своих слуг, и мой брат выбрал меня. Я сопровождал его в Фермопилы, там же я видел и своего отца — отца, который бросил меня, пока я был еще маленьким ребенком. Я не знал, кто он был, но он знал… как мне кажется. Помню, как он смотрел на меня; казалось, его глаза были наполнены бесконечной болью, жгучей и остающейся всегда внутри него, постоянно сдерживаемой усилием воли…
Мой отец был великий воин, двоюродный брат царя Клеомена и царя Леонида. Он вместе со всеми потерпел поражение и погиб, как и все воины Спарты, которые были безжалостно убиты в скалах на горной тропе.
Клейдемос умолк, на каменистой тропе был слышен только стук ослиных копыт. Крестьянин, косивший траву на окрестном поле, поднял голову, вытирая пот, и помахал им шляпой с широкими полями. Взлетели, исчезая за холмом, несколько аистов, которые лакомились насекомыми в скошенной траве.
— Я слышал, как рассказывали о трехстах героях, павших в сражении при Фермопилах, — неожиданно сказал Лахгал. — Я слышал похоронную песню, которую написал для них великий поэт, который живет на острове.
— В погребальной песне упоминается, что двое из этих воинов спаслись?
— Нет, я думал, что они все умерли.
— Не так все было. Двоих из них пощадили, и я сопровождал их в Спарту по приказу царя. Одним из них был мой брат Бритос. У них было послание, которое они должны были доставить старейшинам. Но никто никогда не смог узнать, о чем оно заключалось, что в нем было написано. Распространились слухи, что эти двое юношей лгали или искали спасения, никто в городе не хотел иметь с ними никаких дел. Их оклеветали, как трусов и предателей. Один из них повесился в своем собственном доме. Второй, мой брат, пытался покончить с собой однажды ночью в горах, но я следил за ним, и мне удалось его спасти. Я привел его в свою горную лачугу и убедил в необходимости оправдать себя, ведя отдельную, свою собственную войну с персами.
Я устроил все так, чтобы достать доспехи нашего отца, взяв их из его дома, Бритос носил их всю осень, зиму и весну, сражаясь в Фокее, Локре и Беотии. Я был вместе с ним, сражался рядом с ним. Мы прятались в лесу, ночевали в горных пещерах. Днем мы брали на испуг персидские подразделения, нападали на отдельные группы, отбирающие продовольствие и фураж. Мой брат был яростен и безжалостен: он убил более двухсот персидских офицеров и солдат, пока я прикрывал его своим луком и стрелами…
Солнце стояло высоко, день был жаркий. Дорога вела на небольшую поляну, где стоял платан, отбрасывающий спасительную тень. Осел поспешил в тень, привлеченный прохладной зеленой травой. Клейдемос позволил ему уйти и, пока он пасся на траве, сел в тень огромного дерева вместе с Лахгалом. Волны близкого моря лизали берег, увлажняя ярко окрашенную гальку, которая блестела на солнце, как драгоценные камни.
— Вы так никогда и не узнали, что вы — братья? — спросил Лахгал, все еще сидя спиной к Клейдемосу.
— Нет, — ответил он, наблюдая за волнами на море. — Только глаза у Бритоса были такие же, как у меня. Он был вылитая копия нашего отца. Выше меня, более мускулистый; а одетый в тяжелые доспехи выглядел вообще богатырем. Когда он раздевался, чтобы помыться в реке, он был похож на настоящего Геркулеса. Я же похож на мать…
— Неужели это ни о чем не говорило вам? — с удивлением спросил Лахгал.
— Нет, это нам ничего не подсказывало, потому что я выглядел как слуга, а он как благородный человек. В рабстве привыкаешь к тому, что постоянно склоняешь голову. Взгляд теряет проницательность, сам становишься похож на животных, с которыми проводишь время.
Он остановился; Лахгал резко повернулся назад и печально посмотрел на него. Клейдемос тоже посмотрел на него, словно почувствовал притяжение этого пристального взгляда.
— Я что-то сказал, что тебе было неприятно, и ты плохо почувствовал себя? Я… Я не смог предусмотреть это.
Мальчик опустил голову, рукавом утирая слезы на глазах.
— Ты не должен жалеть меня, Лахгал, — продолжал Клейдемос. — Я был счастлив, оставаясь слугой, там, с моим дедушкой в горах, со своей собакой, с ягнятами… А теперь… Я потерял семью, свой народ. Ношу щит и доспехи Клеоменидов, одного из самого благородного родов Спарты, но уже более не знаю, кто я такой. Сожалею о своей жизни, но не могу вернуться назад, и ничего не ожидаю для себя в будущем. Бритос умер в сражении при Платеях: он восстановил свою честь, но потерял жизнь. Именно царь Павсаний, человек, который занял остров, дал мне оружие моего брата и сказал мне мое настоящее имя Клейдемос. Я вернулся в дом, где появился на свет. Там я встретил женщину, которая произвела меня на свет: мою мать Исмену. Если мне пришлось бы прожить и тысячу лет, я никогда не смог бы забыть ту ночь. Мое сердце было твердое, как камень, от одной мысли, что она набралась храбрости бросить своего сына, оставить его в горах на растерзание волкам. Я находил удовольствие от мысли помучить ее, заставить ее страдать — гордую супругу Аристарха. Но то создание, которое предстало передо мной, было слабым, с расшатанным здоровьем, лицо ее было покрыто морщинами от слез. Пошатнувшийся разум… на грани слабоумия, безумия. Когда я прижал ее к себе и обещал, что никогда более не покину, ее сердце не смогло этого перенести. Она умерла у меня на руках.
