— Каким именем? Это может быть важно.
— Антинея, мне кажется. Он был страстен, его глаза были полны слез. Мне страшно жаль его, — сказала она, оглядывая юношу. Клейдемос пошевелился, но не открыл глаза. — Ты мог бы и пожалеть меня, избавив от этого, — добавила она шепотом.
— Не жалуйся, — сказал мужчина. — Тебе заплатят достаточно, чтобы ты смогла забыть о причиненных неудобствах. Но ты уверена, что он не сказал больше ничего — даже во сне?
— Нет, больше ничего. Я не спала всю ночь, не могла пропустить ни одного слова. Все было так, как ты приказал. Но почему этот молодой человек такой особенный? Он не персидский сатрап, не сицилийский тиран.
— Не спрашивай, потому что я и сам ничего не знаю. Я даже не знаю, кто стоит за всем этим. Тем не менее, это может быть очень важно. Возможно, он из какого-то могущественного рода на континенте. Ты абсолютно уверена, что он ничего не сказал во сне?
— Ничего, что могло бы иметь хоть какое-то значение. Если у него и есть какая-то тайна, то она запрятана так глубоко, что ни расслабление во сне, ни даже любовь не могут выдать ее. Я могу сказать, что он любит эту женщину, которую зовут Антинея, слишком страстно. Должно быть, он потерял ее в самом расцвете своей любви к ней, которая выходит за пределы любого воображения. Поэтому рана никогда не затянется. Он видел во мне Антинею, свою утраченную любовь. Вот и все, что я могу сказать. Но его любовь настолько сильна, что она напугала меня. Он мог погубить меня… У меня такое ощущение, что я разорвана на части.
— Не думаю. Ощущения, которые возникают в храме, посвященном этой богине, всегда обоснованы и вытекают из какого-то источника. Возможно, у него раздвоение души: другая сила, другая воля живут в нем. Как другая личность.
— Тогда почему ты не позволил вмешаться самой верховной жрице? Она смогла бы разглядеть в его душе все тайные помыслы и понять их.
— Верховная жрица наблюдала за ним, когда он входил в храм. За ним была тень волка, его красные глаза засверкали зловещим светом, обнажились клыки, когда она попыталась проникнуть в его разум.
Девушка нахмурилась и плотнее закуталась в плащ, закрывая свое обнаженное тело. Она повернулась и пошла в дальний конец помещения, сопровождаемая мужчиной.
Они ушли через небольшую дверь, остававшуюся открытой.
Клейдемос открыл глаза и посмотрел наверх. Утренний свет проходил через отверстие в потолке. Белые голуби ворковали, и что-то клевали на карнизе крыши, воробьи быстро перелетали на освещенное пространство, крупные зяблики приветствовали поднимающееся солнце.
Клейдемос с трудом встал, поднеся руки к вискам. Он прошел через большой зал и вышел на улицу через портик. Лахгал был там, внизу ступеней, он ожидал его вместе с ослом.
Клейдемос подошел к нему, мрачно взглянул на него.
— Ты маленькая змея! — обвиняюще бросил он Лахгалу, дав ему хорошую затрещину. — Ты все спланировал, разве нет?
Он запрыгнул на осла и пришпорил его, пуская рысью по улицам города в сторону западных ворот, которые вели к порту. Спустя некоторое время он пустил животное шагом; мысли спартанца были поглощены тем, что он услышал в храме. Он услышал крик позади себя.
— Два-Имени! Два-Имени, стой! Остановись, пожалуйста!
Лахгал быстро догонял его, плача и крича одновременно. Клейдемос не повернулся. Мальчишка заторопился еще быстрее, совсем задыхаясь.
— Два-Имени, я не знаю, что ты думаешь, но я не хотел причинить тебе вреда. Мой хозяин сказал мне, чтобы я отвел тебя в храм — что я мог сделать? — Клейдемос не отвечал. — Послушай меня, Два-Имени! Что случилось в храме? Тебе сделали больно?
— Я рассказал тебе всю правду о своей жизни, а ты обманываешь меня, после всего этого? Я не хочу тебя больше видеть. Убирайся отсюда!
Лахгал ухватился за его хитон.
— Ты свободный человек, Два-Имени, ты можешь говорить то, что хочешь, а я раб. Если я не сделаю то, что мне велят, они изобьют меня до смерти, оставят меня без еды, не разрешат мне пить.
Он выбежал вперед перед ослом и остановился посередине дороги, спиной к Клейдемосу. Он поднял свою одежду, обнажая свою худенькую спину, всю в шрамах.
— Посмотри на меня, Два-Имени! — закричал он, рыдая. — Ты врешь, когда говоришь, что был рабом! Ты не можешь понять, что сделал Лахгал.
Клейдемос слез с осла и подошел к мальчишке.
— Я все понимаю, Лахгал. Я знаю, что ты пытаешься сказать мне. Прости, что ударил тебя. — Он положил руку на плечо мальчика.
— Ты хочешь сказать, что я могу быть с тобой вместе? Ты больше не сердишься на меня?
— Нет, не сержусь.
Мальчик вытер слезы и оделся. Они молча пошли по дороге, держась за руки. Солнце поднималось из-за холмов, склоны которых спускались к морю, отбрасывая длинные тени на золистую пыль на улицах. Повсюду в небе летали ласточки.
***
Всаднику была пожалована срочная аудиенция у царя Павсания, который еще не спал в своей комнате, при свете большого канделябра с шестью рожками.
— Да сохранят боги твое здравие, владыка, — сказал мужчина. — Я прибыл, чтобы доложить о результатах миссии, которая была возложена на меня.
— Садись, — сказал царь, — и рассказывай.
— Итак, владыка, все прошло в соответствии с планом. Юный Клейдемос ничего не заподозрил, он вошел в храм по своей воле. Всю ночь он провел в храме. К сожалению, однако, он ничего не открыл из того, что ты хотел узнать. Находясь в состоянии экстаза, вызванного зельем, он поверил, что женщина, которая появилась перед ним в храме, была девушкой, которую он когда-то любил и потерял.
— Он называл ее по имени? — спросил царь.
— Антинея. Он называл ее Антинея. Женщина не имела возможности на самом деле выдать себя за эту девушку, потому что она не узнала ничего, кроме имени. Казалось, что молодой человек сохранил контроль над определенной частью своего сознания, и она не осмелилась пойти дальше, боясь вызвать резкую реакцию. Верховная жрица сама изучала его при входе, и тоже испугалась.
— Антинея… — пробормотал царь, поднося руку ко лбу. — Должно быть, это девушка с гор… И он не сказал ничего, что могло бы обнаружить его умонастроение?
— Нет, господин. Только слова… любви, — ответил мужчина несколько смущенно.
— Я понимаю. Хорошо, можешь идти. Ты получишь сумму, о которой мы договорились, у моего казначея.
Мужчина вышел, кланяясь, а царь остался один, чтобы поразмышлять обо всем этом: «Итак, кажется, что у юного Клейдемоса нет секретов, кроме частных, личных интересов. Мысли о любви, безусловно, вполне понятны для человека такого возраста! Так-то и лучше, все сказано — и это лучше для того, что я задумал для него…»
У него будет время, более чем достаточно времени для того, чтобы убедить молодого человека присоединиться к нему. У Клейдемоса совершенно нет никакого представления о мире, в котором ему придется жить, в конце концов, нет у него и ни одного друга на всей земле.
