вниз. Небо распахнулось куполом, усыпанным огоньками звезд.
Я до рези в глазах всматривался в темень, но зрение пасовало. Зато Дар рисовал всё четко: я чувствовал, как их пузатые, груженые корпуса раздвигают воду и десятки весел взбивают пену все ближе. Дрожь реки передавалась прямо в ладони, лежащие на рукояти потеси.
— Атаман, — бросил я, не поворачивая головы.
Тень рядом шевельнулась.
— Ну?
— Идут прямо навстречу. Рукой подать.
Бурилом кивнул и развернулся к ватаге. Его голос зазвучал тихо, но жёстко:
— Слушать всем. Добыча сама плывет в руки. Три ладьи.
Он оскалился:
— Первые две пропускаем. Бьем в борт последней. Прыгаем на ходу, сцепляемся намертво. Кто бросит оружие — вязать. Кто за железо схватится — кончать на месте.
Он выдержал паузу, прожигая взглядом бойцов:
— Гребцы — слушать Кормчего как меня. Он подведет нас вплотную. Первым иду я. За мной Волк со своими псами, потом остальные. Снесем их с палубы разом.
Он резко повернулся ко мне:
— Кормчий, в сечу не лезь. Твое дело — держать борт к борту. А если прижмут — выводи нас любой ценой. Уяснил?
— Уяснил.
Ватага подобралась, сжавшись в пружину. Гребцы напряглись, до скрипа стискивая вальки вёсел. Бойцы доставали топоры, поправляли щиты. Воздух на палубе дрожал от злости и предвкушения.
Я держал курс, направляя ушкуй вниз по стрежню. Течение было нашим побратимом — оно несло нас быстро и бесшумно, как пущенный нож. Караван полз навстречу, натужно борясь с водой.
Мы сближались стремительно. Я нажал Даром, пытаясь рассмотреть жертву получше. Три посудины. Первая — огромная, широкая купеческая ладья. Много весел, сидит глубоко. Вторая — чуть поменьше. Третья… Третья шла в хвосте, отстав шагов на пятьдесят. Такая же неповоротливая, как первая. Отбилась от стада.
Бьём замыкающего.
Расстояние таяло. Я уже слышал не только «нутром», но и ушами надсадный скрип уключин, и всплески весел.
И вдруг тьма впереди дрогнула. Из-за поворота реки выплыли три мутных желтых глаза. Я присмотрелся внимательнее — огни. Они шли с факелами на носах и этим выдали себя с головой, ослепив своих дозорных и показав нам цель.
— Атаман, — выдохнул я. — Вижу огни.
Бурилом прищурился, вглядываясь в эти плывущие светлячки. Его рука погладила топорище.
— Вижу, — прорычал он с мрачным довольством. — Попались, голубчики.
Огни приближались, вырастая в размерах. Теперь я видел их ясно — три факела, плывущих во тьме гуськом. Первый — яркий. Второй — чуть тусклее. Третий — замыкающий. Наша добыча.
Я взял подальше от строя кораблей, чтобы обогнуть первые две ладьи и ударить в борт третьей.
Двести шагов. Сто пятьдесят. Сто.
Я слушал воду, прикидывая, как ударить наверняка. Мы летели вниз по течению, они пёрли вверх. Встречный ход убьет всех при ударе. Нужно довернуть ушкуй так, чтобы не всадить дубовый нос им в брюхо, а пройти впритирку, борт о борт.
— Правый — табань. Левый — навались. Резко влево. — тихо прошипел я, надеясь, что скрип чужих уключин сожрет мой голос.
Ушкуй послушно вильнул, нос хищно качнулся к левому берегу, наперерез жертве. Огни стали пугающе близкими, потянуло горелой смолой от факела. Мы подходили сзади. Теперь я видел не только пламя, но и темные туши кораблей — высокие, пузатые борта, частокол весел, черные тени людей на палубе. Третья ладья была как на ладони.
Пятьдесят шагов. Сорок.
Пора.
— Оба борта — навались! — мой рык разорвал ночную тишину.
Гребцы рванули жилы. Весла ударили по воде с такой дурью, что ушкуй прыгнул вперед. Мы неслись на перехват, как щука на жирную плотву.
Тридцать шагов. Двадцать.
На купеческом струге нас наконец заметили. Факел на носу шарахнулся в сторону.
— Лодья! Слева по борту! — истошный вопль дозорного перекрыл шум речной струи.
На палубе купца вспыхнула паника, заметались люди, кто-то тонко, дурным голосом заорал: «Отгребай!».
Поздно.
— Держать такт! — ревел я, намертво вцепившись в руль, чувствуя, как дерево гудит от напряжения. — Не сбиваться!
Десять шагов.
Я уже различал мокрые от пота, испуганные лица чужих гребцов, освещенные рыжим светом факела.
Атаман поднял топор над головой. Его огромная тень накрыла чужой борт.
Голос Бурилома прогремел над водой:
— РУБИ!
Я навалился на потесь, выравнивая ход. Ушкуй притерся к чужому борту. Борта сошлись впритирку, сдирая смолу. Палуба под сапогами упруго дернулась.
Ватага поймала этот толчок и слитно метнулась к левому борту.
— КРЮЧЬЯ! — заорал Щукарь.
Свистнула пенька. Железные кошки впились в высокий борт струга, заскрежетав по дереву.
— Охрану в реку! Гребцы — мордой в палубу, кто дернется — кончать! — рявкнул Атаман и прыгнул первым.
Он перемахнул через борт с легкостью, невозможной для его медвежьей туши. Топор сверкнул в свете упавшего факела, и первый же купеческий стражник рухнул с разрубленным плечом.
Волк метнулся следом, за ним — его псы. «Чёрная кость» не отставала. Бугай, Клещ и еще десяток крепких мужиков, побросав весла и выхватив железо, полезли на чужой борт, рыча от ярости.
На купеческом струге началась кровавая баня. Крики, лязг стали, глухие удары. Факел на носу освещал свалку дёрганым, багровым светом.
Щукарь остался на своей банке, навалившись грудью на валёк. Рядом с ним замерли Гнус, Рыжий и еще несколько мужиков — тертые речные волки и те, кто в сече слаб. У них другая работа, потому что если бросить весла, течение развернет и разобьет нас быстрее, чем вражеские топоры. Крыв тоже сидел на месте. Его лицо перекосило от желания кинуться в драку, но он не двинулся. Слово Атамана пригвоздило его к скамье.
Дар тянул жилы. Течение здесь было злым. Оно било в оба днища, пытаясь разорвать сцепку, развернуть корабли поперек потока.
Я чуял, как стонут борта и звенят от натяжения веревки.
— Правый борт — табань! — заорал я, перекрывая вопли. — Держать нос!
Щукарь рявкнул эхом, и оставшиеся на ушкуе гребцы навалились на весла, выгребая назад. Ушкуй вздрогнул, выравниваясь.
На купеческой посудине царила давка. Их гребцы, обезумев от ужаса, бросали весла и падали ничком, закрывая головы руками — жить хотели все.
Наши уже ломали строй охраны. В рыжих отсветах я видел Атамана. Он возвышался над толпой как демон. Его топор опускался размеренно и страшно, не зная промаха. Рядом крутился Волк, прикрывая Бурилома сбоку. Охрана купцов — человек пять в железе — пыталась огрызаться, но их смяли числом и лютой яростью.
Дар резанул холодом, и я перевёл взгляд на воду. Сцепленные корабли тащило вниз, а дно здесь было с гнильцой. Под килем — сажени полторы, чисто, но чуть правее, шагах в двадцати, поднимался каменный
