Чтобы выступать как могущественный китайский правитель, Хубилай должен был создать пышный двор, который располагался бы в настоящем городе, а не в кучке кочевых шатров и не в целевых строениях в Шанду в современной Внутренней Монголии. Это место было для него важно, так как именно там курултай провозгласил его Великим Ханом, но другими преимуществами оно явно не обладало. Столица находилась не только в области, населенной кочевниками, чуждыми оседлым китайцам, но и на месте обычных военных лагерей, из которых Чингисхан наносил удары по цивилизованным городам Китая. Хубилай же хотел как можно меньше ассоциироваться с этими аспектами монгольской истории.
Сохранив Шанду в качестве летней столицы и личных императорских охотничьих угодий, Хубилай приказал возвести новый город, настоящую китайскую имперскую столицу, на юге, где было бы легче использовать сельскохозяйственные ресурсы долины Желтой реки. Он избрал место прежней чжурчженьской столицы Чжунду, которую Чингисхан разрушил в 1215, как раз в год рождения Хубилая. В 1272 он издал указ о начале строительства новой столицы, которая затем была соединена каналом с Желтой рекой. Монголы назвали ее Ханбалык, то есть Город Хана. Китайцы называли ее Даду, то есть Великая Столица, теперь она называется Пекином. Хубилай призвал мусульманских архитекторов и среднеазиатских ремесленников для постройки своей столицы. Они должны были выработать новый стиль, который стал бы компромиссом между вкусами степных кочевников и оседлых цивилизованных народов.
Большинство китайских городов эпохи были пронизаны узкими переплетающимися улочками, но в столице Хубилая улицы были прямыми и широкими. Они шли под прямыми углами друг к другу, так что стража возле южных ворот могла видеть стражу у северных, на другом конце города. От императорского дворца расходились широкие проспекты, более приспособленные для маневров степной кавалерии, чем для тачек и повозок китайских тружеников. В случае народного восстания против власти монголов по такому проспекту могли проехать в ряд девять вооруженных всадников.
Учитывая интерес монгольской империи в торговле, Хубилай-хан отвел отдельные городские кварталы людям с Ближнего Востока, монголам, а также всем народностям современного Китая. В город стекались торговцы даже из Италии, Индии и Северной Африки. Как отмечает Марко Поло, в городе с таким огромным населением появились огромные веселые кварталы, обслуживающие всех жителей и гостей столицы. Ученые и врачи с Ближнего Востока приезжали в город, чтобы заниматься своими науками. Римо-католические, несторианские и буддистские священники присоединялись к своим даосским и конфуцианским коллегам, которые уже отправляли свои культы в Китае. Исламские священнослужители, индийские мистики и в некоторых областях Китая даже иудейские раввины придавали непередаваемый колорит многообразию народов, языков и идей, царившему в империи. Город был значительно больше Каракорума, но сохранял многие из его интернационалистических принципов, он был настоящей мировой столицей и мог бы стать столицей всего мира.
И, наконец, в самом сердце города Хубилай создал монгольское прибежище, куда был заказан доступ всем инородцам, включая китайцев. За высокими стенами, которые охраняли отборные монгольские воины, царская семья продолжала жить по монгольским обычаям. В самом центре города были выделены огромные пространства для стад скота и табунов коней, — прецедентов такому в китайском градостроительстве до тех пор не было. Этот Запретный город представлял собой маленький кусочек дикой степи в центре монгольской столицы. Во времена правления монголов весь этот комплекс представлял собой набор гэров, где члены ханской семьи предпочитали жить, питаться и спать. Беременные жены ханов следили за тем, чтобы их дети рождались именно в кочевых гэрах, там же детей учили, когда они подрастали. В то время как Хубилай-хан и его наследники вели общественную жизнь китайских императоров, внутри Запретного города они продолжали оставаться степными монголами.
Когда францисканский монах Одорик из Порденона побывал в землях монголов в 1320-х годах, он описал Запретный город в Ханбалыке: «В пределах указанного имперского дворца, стоит прекрасная гора, усаженная густо деревьями, за что и называется Зеленой горою, а на ней воздвигнут великолепный и царственный дворец, в котором большую часть времени и живет Великих Кан». В следующем абзаце он приводит описание, весьма напоминающее Каракорум: «На одном из склонов указанной горы есть большое озеро, через которое тянется державный мост, а в озере том полным-полно гусей, уток и прочей птицы; а в лесах на другом склоне кишмя кишат птицы и дикие звери». Деревянный дворец, построенный Хубилаем, кажется, весьма похожим планировкой на дворец Угедея в Каракоруме. Вероятно, Хубилай привез великолепное Серебряное древо с собой из дворца в Каракоруме и установил, по меньшей мере, часть его в Ханбалыке. Марко Поло описывает его так: «В некоем зале, поблизости от того, где Великий Каан держит свой стол, установлено прекрасное произведение искусства — большой квадратный сундук в три шага длиной и шириной, изысканно украшенный изображениями животных, прекрасно вырезанных и позолоченных». Внутреннее устройство также напоминает Серебряное древо: «внутри он полый и стоит там сосуд из чистого золота… и с каждого угла большого сосуда стоят чаши подобные ему по размеру, и из него течет в них вино или другие напитки обильно приправленные пряностями».
В пределах Запретного Города Хубилай и его семья продолжали вести себя как монголы во всем, включая одежду, речь, пищу и развлечения. Это означало, что они пили много веселящих напитков, громко чавкали и резали мясо ножами прямо на столе, что считалось у китайцев крайне непристойным. При учете особого пристрастия монголов к алкоголю при дворе наверняка разыгрывались странные сцены, когда вольнолюбивые и непостоянные монголы пытались подражать выверенным и строго предписанным ритуалам китайского двора. В отличие от традиционного китайского имперского уклада, согласно которому чиновники располагались за столом согласно рангу и званию, монголы рассаживались как придется, и что еще больше возмущало китайцев, монгольские женщины свободно ходили среди мужчин даже в самых торжественных и важных ситуациях. Церемониал при монгольском дворе временами настолько нарушался, что личные телохранители Хана вынуждены были отгонять столпившихся чиновников и гостей палками.
Как и его дед Хубилай понимал, что в центре стойкой системы управления должны стоять четкие и ясные законы. Именно при помощи создания и поддержания новых законов степные вожди и китайские правители оправдывали свою власть в глазах подданных. Создавая свой свод законов, Хубилай не столько заменял китайские законы монгольскими, сколько приспосабливал их и добивался соответствия с Законом Чингисхана.
Таким образом, он одновременно добивался поддержки со стороны монголов и его китайских сторонников. Закон стал еще одним оружием в его борьбе за верность и преданность его подданных и помог ему одержать верх над династией Сун.
Администрация хана Хубилая гарантировала землевладельцам их право собственности, снижала налоги и чинила дороги и мосты. В борьбе за народную любовь монголы серьезно смягчили жесткий уголовный кодекс Сун, сократив количество преступлений, каравшихся смертной казнью, с 233 до 135. Хуби-лай-хан редко допускал казни даже тех, кто обвинялся и в этих преступлениях. Записи о таких казнях не сохранились только за четыре года из тридцати четырех лет его правления. Высшим показателем было число казней за 1283 год — 278. Низшим — всего 7 в 1263. Впрочем, вероятно, что отсутствие таких записей за четыре года объясняется тем, что в эти годы казней не было вовсе. В целом за тридцать лет правления Хубилая было казнено менее чем 2,500 преступников. Число ежегодных казней в его царстве несколько ниже, чем в современных цивилизованных странах, таких как Китай или Соединенные Штаты.
В целом, Хубилай установил более последовательную, мягкую и гуманную систему законов и наказаний, чем династия Сун. Там, где это было приемлемо, он заменял телесные наказания штрафами, а также ввел нормы амнистирования преступников, которые покаялись в своих прегрешениях. Точно так же монгольские власти старались отменить использование пыток или хотя бы значительно сократить его.
Монгольские законы предписывали чиновникам применять пытки для получения признания только в тех случаях, когда у них были уже обоснованные свидетельства преступления, а не просто подозрения. Монгольский кодекс от 1291 года гласит, что чиновники «должны сперва использовать разум, чтобы постигать и расследовать, а не применять тут же пытки». Для сравнения приведем тот факт, что в то же самое время Церковь и государство в Европе расширяли число преступлений, в расследовании которых пытки могли применяться без дополнительных улик против подозреваемого.
