– А я?! – Остряков вскочил и кинулся за ними. Во дворе стоял новенький бело-синий фургон. А подле – знакомая сутулая фигура.
– Иван Кириллович! Мы… – крикнул Остряков.
– В фургон! Скорее! – приказал Гамаюнов. Меснер помог сначала Наде, потом Стену забраться в фургон. Остряков запрыгнул сам.
– Где остальные? – спросил Гамаюнов.
– Сейчас приведу! – Меснер кинулся назад, к дому. Стен плюхнулся на сиденье. Его тошнило, голова кружилась, боль немилосердно когтила щеку.
– Что происходит? – возмущенно бормотал Остряков. – Кто-нибудь может объяснить мне, что происходит в этом долбаном доме? Меня пригласили отпраздновать день рождения шефа, а тут явились какие-то м… в черном и… Как это понимать? А? Кто они? Что им надо? А?
Ему никто не отвечал. Надя будто окаменела. Алексей лишь стискивал зубы – ему казалось, что его сейчас вырвет.
– Кажется, больше не стреляют? – крутил головой Остряков. – Так ведь? Ну и день рождения! Надолго запомнится.
Вновь дверь отворилась, в фургон стали заскакивать остальные: Баз, Грег, Галя… Всего набралось двенадцать человек. Меснер сел за руль, Гамаюнов – рядом с ним. Оглушительно хлопнули дверцы. Фургон тронулся. С полчаса все молчали. Было лишь слышно, как всхлипывает Галя.
– Подонки, – выкрикнула неожиданно Надя.
– Но профессионалы, – оборвал ее Грег. – Не все, но профессионалы. А вот мы – безмозглые дилетанты. Где охрана Сазонова? Я спрашиваю, что делали его сраные охранники?
– Их убили.
– Человек должен уметь делать свое дело! А иначе грош ему цена!
– Они искали сейф, сейф с бриллиантами, – сказал Стен.
Когтистый зверь ожил и тут же впился в щеку.
Доносился ровный протяжный шум, похожий на отдаленный напев. Такой знакомый гул… Но проклятый зверь, грызущий щеку, не давал понять, что же это такое.
– Деревья, – шепнул Баз.
Ну да, деревья. Шум раскачивающихся на ветру деревьев. Стен почти обрадовался, что они очутились в лесу. Он любил лес немеркантильной любовью. Радовался не сбору ягод и грибов, а восхитительному одиночеству, сочетанию пронзительной тишины и немолчного шума, хаоса и удивительной гармонии. Разумеется, будучи идеалистом, он любил не какой-то определенный конкретный лес, а лес абстрактный, символ, источающий влажный запах хвои. Уж если где умирать, то лучше всего в лесу. Чистая смерть. Он так и подумал: “чистая смерть”. И это чувство с ним осталось, потому что тогда он не умер.
– А сейф-то на самом деле был, – неожиданно подал голос Остряков. – Простенький такой сейфик, но вместительный. Открыли его в три минуты.
– И что же там? – поинтересовался Грег. – В самом деле бриллианты?
– Не-а! – Остряков хмыкнул, как будто речь шла об удачной шутке. – Там была вода. Бутыли с водой, десятки, а может быть, даже сотни стеклянных и пластиковых бутылок с самой обычной водой. Коротышка, которого потом застрелил Грег, хватал их и выливал на пол, решив, что внутри хранятся алмазы. Но там не было ни одного самого зачуханного камешка. Только вода.
– Вода, – как эхо повторила Надя. Машина остановилась.
– Выходите, – сказал Эд Меснер и распахнул дверцу.
Фургон стоял на поляне возле деревьев, а шагах в тридцати прилепился боком к огромной белой скале крошечный одноэтажный домик. Его крытая черепицей крыша четко выделялась на фоне звездного неба. Желтые окошечки светились так миролюбиво, будто приглашали зайти обогреться у камина. Такие домики любят покупать или снимать в глуши люди состоятельные, наезжая сюда по три-четыре раза в год, чтобы вдали от цивилизации насладиться чистым, вкусным воздухом и звенящей тишиной. Перед беглецами лежали покрытый валунами берег озера и само озеро, абсолютно неподвижное. Идиллическая картинка.
После спертого, но все же теплого воздуха фургона холод осенней ночи показался особенно пронизывающим. Все начали дрожать. Надя нашла в фургоне шерстяное одеяло, и они с Галей накрылись им, тесно прижавшись друг к другу.
– Мы здесь переночуем? – спросила Надя.
– Сначала мы искупаемся, – сказал Гамаюнов.
– Это Колодин все устроил, – не спрашивая, а утверждая, заявил Стен. – Я получил предупреждение, но слишком поздно.
– Да, Колодин, – кивнул Гамаюнов. – Но теперь он нам не опасен. К счастью.
Гуськом, очень тихо они спустились к озеру. Гамаюнов кивнул Базу, и тот послушно шагнул в воду и ушел вглубь с головой прямо в одежде. Когда он выбрался на берег, с него лило ручьями. Гамаюнов положил ладонь на голову. И тотчас вода с База перестала течь, а сам он сделался блестящим, будто покрытым сталью или льдом. Затем наступил черед Грега. И так по очереди все двенадцать окунались в озеро и, очутившись на берегу, одевались в прозрачные, сверкающие доспехи, покрывающие все тело. Один лишь Остряков замешкался, никак не желая лезть в воду, и орал дурным голосом:
– Нет, ни за что, лучше убейте меня…
Но его просьбу оставили без внимания. Баз зажал ему рот и, как Остряков ни вырывался, окунул его с головой. На берег Остряка-Шарпа вытаскивали уже вдвоем, поскольку тот находился в полуобморочном состоянии.
– Где же свобода выбора… Я спрашиваю: где ваша хваленая свобода выбора…
Когда Стен погрузился в ледяную воду озера, то подумал, что точно умрет и теперь у него не хватит силы выбраться обратно. Но силы хватило. А когда доспехи покрыли его тело, одежда мгновенно высохла. Но все равно Стена продолжала бить дрожь.
– Теперь вы защищены, – сказал Гамаюнов. Меснер вынул из кобуры “беретту”, проверил магазин.
Проклятый когтистый зверь не давал Стену ни к чему надолго прилепиться мыслями. У него не было даже сил, чтобы разувериться. Но и для веры сил тоже не было. Он принял доспехи как данность, только и всего.
И тут Меснер поднял “беретту” и дважды выстрелил ему в грудь.
Пули опрокинули Алексея на траву. Грудь, туда, где попали пули, нестерпимо жгло. Выдержали доспехи или нет? Он не мог понять.
Стен, попытался подняться, но ноги его подкосились, и он вновь осел на землю. Боли он больше не чувствовал, но сквозь пулевые отверстия в прозрачной броне сочилась кровь… настоящая кровь, его собственная.
Меснер развернулся и выстрелил Грегу в живот.
Стен закричал и в ужасе повернулся к Гамаюнову. Тот стоял, не двигаясь, и ничем не выражая свои чувства. А Меснер по очереди стрелял в ребят, и они валились на землю. Стен вновь попытался встать. Но смог проползти по траве лишь несколько шагов. Ему казалось, что сердце остановилось и больше не бьется. Но он кричал. Ни Меснер, ни Гамаюнов не обращали на его крики внимания. И друзья не обращали. Как во сне: кричишь, а тебя не слышат. Но сам-то он различал собственный голос. Почему же другие были глухи? Кажется, одна Галя услышала и бросилась бежать. Но тут же пуля ударила ей точнехонько под левую лопатку, Галя подпрыгнула по-заячьи, взвизгнула и рухнула на траву. Гамаюнов предостерегающе поднял руку и впервые за время расстрела подал голос:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
