Теперь я не ставила перед собой никаких целей, просто жила день за днём. Танцевала, репетировала, в свободное время читала, гуляла, ходила на выставки, концерты и в другие театры. Светских увеселений в дни великого поста было мало, но я отлично обходилась и без них. Иногда я болтала с Энрике, чья жена готовилась осчастливить его первенцем. Ну и конечно же встречалась с Леонардо. Все неприятности, казалось, остались позади, я забыла и думать о них, в том числе и о несправедливо обиженной Марселе Мачадо. И, как оказалось, совершенно напрасно.
Однажды я возвращалась после спектакля домой. Теперь я не шла пешком, а ехала в наёмном экипаже, который заказывала ко времени своего выхода из театра. Иногда меня задерживали, но денег хватало, так что уже привычный кучер терпеливо дожидался у выхода, зная, что всё будет оплачено. Вот и сегодня я села в поджидавшую меня карету, благополучно доехала до дома, расплатилась, и уже направлялась к своему подъезду, пока кучер пересчитывал выручку, как вдруг меня окликнули:
— Сеньорита Баррозо?
Голос был глуховатым, но мягким и располагающим. Я обернулась к выступившему из тени мужчине в тёмном пальто и клетчатом шарфе, намотанном по самые глаза.
— Да, это я.
Мужчина сделал шаг вперёд, и я обратила внимание, что правую руку он держит в кармане. Закрывавший нижнюю часть лица шарф придавал ему разбойничий вид, и, может быть, поэтому я насторожилась. Он шагнул ко мне ещё раз, и я инстинктивно отступила, стремясь сохранить дистанцию. И тут его рука рванулась из кармана вперёд, я успела заметить в ней что-то вроде чашки, из которой мне в лицо выплеснулась прозрачная жидкость. Я стремительно отшатнулась, откидываясь назад, и жидкость попала мне на грудь, на недавно купленное пальто с меховой отделкой. К счастью, мужчина слегка зацепился чашкой за край кармана, и жидкость взлетела не так высоко, как он задумал. Несколько капель упало на воротник, на лицо не попало ничего.
Раздалось шипение, и чёрный бархат моего нового пальто прямо на глазах стал корчиться и распадаться. Открыв рот, я медленно подняла глаза на мужчину. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом он развернулся и кинулся бежать. Я была слишком потрясена, чтобы кричать, звать на помощь, пытаться как-то его задержать. Это сделал кучер не успевшего отъехать экипажа.
— А ну, стой! — рявкнул он, спрыгивая с козел и бросаясь следом. Преследуемый и преследователь быстро скрылись среди заполнявших улицу ночных теней, потом раздался шум падающего тела, звуки борьбы и невнятные проклятья. Догнал.
Усталые и недовольные полицейские в ближайшем участке записали наши показания и дали нам расписаться в протоколе. Я поклялась, что никогда раньше не видела освобождённого от шарфа нападавшего и понятия не имею, почему он вздумал на меня напасть, да ещё столь экзотическим способом. Сам арестованный хранил угрюмое молчание, и его увели. Нас с кучером тоже быстро отпустили, записав наши адреса, и он снова отвёз меня домой. Почти всю дорогу я рассматривала огромную дыру на груди. Пальто придётся выкинуть, но я ещё дёшево отделалась. Меня колотила нервная дрожь, и Карла, встретившая меня у дверей, испуганно спросила, на нужен ли мне врач. После чего по собственному почину сбегала к соседям за коньяком — я не держала в доме спиртного крепче белого вина.
На следующий день я опоздала, но все уже привыкли к моим хроническим утренним опозданиям на пять-десять минут, и не обращали внимания. То ли махнули рукой, то ли прима-балерине позволено больше, чем простой танцовщице. Не знаю, как я занималась в этот день, мне не сделали ни одного замечания, но сама я, хоть убей, не помню, какие упражнения мы выполняли. А после репетиции меня вызвали в директорский кабинет. В нём сидел следователь из полиции.
— Нам удалось выяснить, что человек, попытавшийся вчера облить вас кислотой, служит в доме сеньориты Мачадо, — сообщил он. — Он молчит, так что доказательств, что за этим покушением стоит именно она, у нас нет, но я советую вам соблюдать осторожность.
— Благодарю за важные сведения, господин комиссар, — кивнул сеньор Эстевели. — Сегодня сеньориты Мачадо на месте нет, но я завтра же подниму вопрос об её увольнении.
Из кабинета я вышла на подгибающихся ногах. Леонардо был прав — Марсела готова меня убить и не остановится ни перед чем. Нет, пора бежать из этого змеиного гнезда, если я хочу сохранить жизнь и здоровье. Конечно, это означает прервать дружбу с Файа, но и он, безусловно, согласится, что своя шкура дороже успехов, даже на главной сцене страны.
Однако дирекция не успела уволить Марселу Мачадо. Я обратила внимание, что она не явилась на утреннюю репетицию, но подумала, что её, должно быть, вызвали к директору прямо с утра. А в перерыве одна из наших солисток вдруг громко объявила, обращаясь к группе своих подруг:
— А вы слышали? Мачадо умерла!
— Как умерла? Когда? Да она вчера была живёхонька!
Подробностей солистка не знала, так что ответить на посыпавшийся град вопросов ей было нечего. Поэтому я, набравшись наглости, пошла прямо в дирекцию. Тревожить сеньора Эстевели не понадобилось, на все вопросы охотно ответил его секретарь. Утром, когда стало ясно, что Марсела опаздывает, за ней послали, и выяснилось, что она мертва. Прислуга обнаружила её уже остывшее тело в постели, судя по всему, она мирно скончалась во сне. Причины смерти полиция выясняет, но никаких повреждений на её теле найдено не было.
Вскоре появилась и полиция. Меня тщательно допросили, мимоходом уронив, что рассматривается версия об отравлении. Никаких признаков этого обнаружено не было, но не может же не старая, полная сил женщина умереть безо всякой причины! Прямо следователь этого не сказал, но я поняла, что попала под подозрение, ведь у меня был мотив, я могла попытаться отомстить. Я уже приготовилась к изматывающим допросам, вроде тех, что мне пришлось выдержать после смерти Коменчини, однако меня больше не потревожили. Ведь никаких доказательств моей причастности к смерти Мачадо не было и быть не могло.
Поскольку увольнение не состоялось, хоронили ведущую балерину Королевской Оперы всем театром. Состоялась панихида, на которую явился даже ди Соуза, старательно делавший вид, будто видит меня впервые в жизни. В надгробных речах покойную превознесли до небес, следуя принципу: о мёртвых или хорошо, или ничего. В нескольких газетах и журналах поместили прочувствованные некрологи, и даже целые статьи. И стали жить дальше.
Я должна была бы радоваться, что всё разрешилось наилучшим для меня образом. Я и впрямь вздохнула с облегчением, избавившись от страха перед новыми происками Марселы, но радости не было. Коменчини, Фагундес, Мачадо… Не многовато ли вокруг меня смертей?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
