— Возможно ли, что кто-нибудь из вас, жителей Алтуса — членов Совета Григори, Братьев, Сестер… могут ли падшие души влиять на вас, пытаться сбить вас с верного пути, искушать?
Уна подходит к маленькому письменному столу у дальней стены и что-то с него берет.
— Совет Григори — нет. Никогда. Братья и Сестры… ну, не так, как на вас с Элис. Вы — Врата и Хранительница, а потому гораздо уязвимее к воздействию душ.
— Уна, по-моему, ты чего-то не договариваешь.
Она направляется от письменного стола ко мне, сжимая что-то в руке.
— Нет-нет, я ничего не скрываю, во всяком случае, нарочно. Просто не так-то легко объяснить. Понимаешь, обычные Братья и Сестры не могут непосредственно влиять на проникновение призрачного воинства в этот мир, равно как и на судьбу Самуила. И все же падшие души предпринимают попытки заставить Братьев или Сестер перейти на их сторону — и повлиять на тех, кто наделен большей властью.
Как Соня или Луиза.
— А это когда-нибудь случалось тут, на острове? — спрашиваю я.
Уна вздыхает. Похоже, ей больно продолжать.
— Бывали… отдельные случаи. Несколько раз кого-нибудь ловили на попытках влиять на ход событий, попытках изменить его в пользу падших душ. Однако такое случается очень, очень редко.
Последнюю фразу она добавляет торопливо, будто стремясь поскорее заверить меня, что причин для тревоги нет — хотя сама знает, что есть.
Так я и думала. Так и знала. Нет никого, кому я могла бы доверить медальон. Никому, кроме себя самой — хотя подчас я и в себе-то сомневаюсь, чувствуя, как оттягивает он мое запястье.
Я застегиваю рукава рубашки, закрываю полоску черного бархата и ненавистную отметину.
Взгляд Уны снова опускается мне на запястье.
— Прости, Лия.
Смешно, но к глазам у меня снова подкатывают слезы. Стараясь взять себя в руки, я последний раз обвожу взглядом комнату, что несколько дней называлась моей. Запечатлеваю в памяти простые каменные стены, тепло потертого пола, здешний запах — чуть сладковатый аромат старины. Не знаю, увижу ли я все это когда-нибудь вновь.
Хочется запомнить это навсегда.
Наконец я снова поворачиваюсь к Уне. Она улыбается и протягивает мне какой-то сверток.
— Это для меня?
Она кивает.
— Мне хотелось, чтобы у тебя осталось что-нибудь… Что-нибудь на память обо всех нас и о времени, что ты провела в Алтусе.
Я беру сверток. Какой же он мягкий! Я разворачиваю его — и горло сжимает от наплыва чувств. Руки нащупывают мягкие складки накидки с капюшоном, сшитой из того же сиреневато-фиолетового шелка, что и платья Сестер.
Должно быть, Уна неправильно истолковывает мое потрясенное молчание.
— Я знаю, — торопливо говорит она, — когда ты только попала к нам, наши одеяния тебе не слишком понравились, но я… — Она опускает взгляд на руки, тихонько вздыхает и снова смотрит мне в глаза. — Хочется, чтобы у тебя осталось что-то на память о нас, Лия. Я привыкла к тебе и к твоей дружбе.
Я порывисто обнимаю ее.
— Спасибо, Уна! За накидку, за дружбу, за все. Сама не знаю, откуда, но я знаю — мы еще встретимся. — Отстранившись, я с улыбкой гляжу на нее. — Я никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя за твою заботу о тете Абигайль в ее последние дни. За твою заботу обо мне. Я буду ужасно скучать по тебе.
Я беру лук, заплечный мешок, завязываю на шее ленты накидки, гадая, хватит ли мне духа когда-нибудь снять ее, а потом поворачиваюсь к выходу. Такая у меня судьба — уходить оттуда, где мне было хорошо.
При свете факелов мы с Димитрием и Эдмундом шагаем вниз по тропе, что ведет от Святилища к гавани. У меня остались лишь самые смутные воспоминания о том, как мы сходили на берег: только ощущение твердой почвы под ногами — а потом двое суток беспамятства.
Мы идем к морю. Брюки туго обтягивают мне бедра, рубашка натирает грудь. Мир шелковых свободных платьев и обнаженного тела на простынях кажется невозможно далеким.
На Димитрии плащ, очень похожий на мой, только из черного шелка, гораздо менее заметный в тумане. Когда мы с Димитрием встречаемся в предутренней мгле, взгляд его тотчас же зажигается при виде мягких шелковых складок у меня на плечах.
Губ Димитрия касается легкая улыбка.
— Ты чудо как хороша в сиреневом.
Оказавшись на причале, я тотчас же узнаю нашу ладью: на концах ее сидит по Сестре в наброшенном на голову капюшоне и с веслом в руке. Спящий остров требует тишины, и мы поднимаемся на борт, не проронив ни единого слова. Сестры начинают грести, едва мы успеваем рассесться — Димитрий и я впереди, Эдмунд сразу за нами.
Над океаном поднимается туман, а в голове у меня всплывают слова, сказанные тетей Абигайль. Я надеюсь, что наши провожатые не потеряют оказанного им доверия и что нам с Димитрием не придется самим искать дорогу. И в то же время меня с новой силой охватывает уверенность: я сделаю все, что потребуется, чтобы достичь цели.
Глядя, как безмолвные Сестры ведут нашу ладью все дальше в море, я внезапно вспоминаю вопрос, промелькнувший сквозь дымку усталости по пути к Алтусу, но так и оставшийся невысказанным.
— Димитрий?
— Да? — Он не сводит глаз с воды.
Я наклоняюсь к нему и понижаю голос, боясь оскорбить Сестер:
— А почему Сестры все время молчат?
На лице у него отражается удивление. Похоже, ему в первый раз пришло в голову, как странно, что нас везут через море молчащие женщины.
— Это входит в данную ими клятву. Они поклялись хранить безмолвие, чтобы не выдать местоположение острова.
Я снова гляжу на Сестру, что сидит впереди.
— Так они вообще говорить не могут?
— Могут. Но не говорят за пределами Алтуса. Это означало бы нарушить клятву.
Я киваю, впервые подумав о том, сколь преданны Сестры данному ими слову.
Алтус становится все меньше и меньше, теряется вдали. Мне хочется сказать что-то уместное случаю, как-то воздать должное и самому острову, и времени, что я на нем провела, но я так ничего и не говорю. В конце концов, слова стали бы лишь жалким, бесцветным отражением воспоминаний о воздухе, пропитанном ароматом жасмина, о ласковом ветерке с моря и о ночи, проведенной в объятиях Димитрия, когда можно было не беспокоиться о том, что обитатели совершенно иного мира сочтут наше поведение неприличным.
Я не спускаю глаз с острова, который словно тает в тумане. Вот только что он был крохотной черной точкой вдали, а в следующий миг уже исчез.
Плавание лишено увлекательных происшествий и приключений. Я сижу, прижавшись к Димитрию, и на сей раз не испытываю ни малейшего желания опустить руку в воду.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
