Рахимджан в этот день третий раз встретился с тетушкой Хажахан. Эта женщина ничего не боялась. Она мечтала о том, чтобы оказаться в горах вместе с Гани и другими повстанцами и бороться против врагов с оружием в руках, но ее убедили, что в качестве связной между Рахимджаном и Гани она пока принесет больше пользы, и Хажахан с успехом справлялась с этим поручением. Однако сегодня она не выдержала.
— Ну сколько я могу взад-вперед носиться, как девочка на побегушках! Пойми ты, я сильнее многих мужчин, мое место там, в горах, рядом с ними, и я уйду туда, сегодня же уйду!
— Не торопись, все еще впереди, успеешь, — спокойно и твердо сказал Рахимджан, пригласив Хажахан сесть. — Ну, давай рассказывай, какие новости ты нам принесла?
— Что ж, слушай, Гани просит передать тебе следующее: «Численность наших рядов растет не по дням, а по часам! Собравшиеся уже не размещаются в наших пещерах. Пришла пора начать „большую игру“!»
— «Большую игру»… — задумчиво повторил Рахимджан. — Мы тоже считаем, что время настало.
— Меня ждет Кусен, человек от Гани, что ему передать?
— В течение трех дней мы сообщим Гани о времени и месте начала «большой игры», так и передай!
— И это все?
— Есть для них листовки, написанные на уйгурском, казахском и монгольском языках.
— Бумажки, опять ваши бумажки… Вы что, собираетесь этими листовками города брать?
— Запомни: каждый такой листок равен по силе выстрелу из орудия!
— Ох, не знаю. Вам виднее… Зато силу вот этого кулака я хорошо знаю! — Хажахан сжала громадный, как молот, кулак.
Рахимджан с восхищением смотрел на тетушку Хажахан, думая про себя: «Какие у нас все же люди, какие женщины!» Он сказал ей:
— Ну вот, следующий раз мы с тобой, наверно, встретимся не в тесной комнатке, а на поле боя.
— Слава аллаху! Вот это слово настоящего мужчины! Дай я пожму твою руку! — Хажахан так сжала ладонь Рахимджана, что тот едва удержался, чтобы не вскрикнуть.
— Ну что ты — руку сломаешь… Ну и медведица! — улыбнулся он и спросил, растирая кисть руки. — Лодочника Ибрагима знаешь?
— Мой старый знакомый…
— Листовки возьмешь у него, он ждет тебя на берегу, в условленном месте.
— Понятно…
— Эти листовки будут поднимать наш народ, на борьбу. Их нужно как можно скорее доставить верным людям и распространить среди народа повсюду в крае, поняла?
— Конечно, поняла, не первый ведь раз…
— Ну, счастливо, только ради аллаха, будь осторожна. — Рахимджан поднялся, но вдруг, вспомнив, спросил: — Ты так ничего и не рассказала Гани о судьбе Нусрата и его внучки?
— Несколько раз хотела, да язык не поворачивается…
— Нужно рассказать ему все. Гани много испытал за свою жизнь, много настрадался. Выдержит и эту весть. Ведь это все-таки лучше, чем совсем ничего не знать и терзаться неизвестностью.
Оба тяжело вздохнули. Трудно будет сказать Гани о том, что Нусрат замучен насмерть в тюрьме, а Чолпан насильно выдана замуж, но и скрывать это от батура — значит оскорблять его.
— Расскажу я все Кусену, а он пусть передаст по-дружески, как мужчина мужчине. А Чолпан ни в чем не виновата.
— Твоя правда…
Проводив Хажахан, Рахимджан вернулся в дом. Только он успел снять верхнее платье, как услышал сильный стук в ворота. Рахимджан удивленно пожал плечами и тихонько выглянул из-за занавески в окно. Перед воротами стоял знакомый черный «форд», двое чериков возились возле калитки.
«Так, выходит, и за мной пришли». Рахимджан метнулся к столу и вытащил из ящика наган. «Ну, живьем они меня не получат!» Сабири хотел выйти через задние двери в сад и пройти к соседям, но в дом уже вошел черик. Рахимджан стиснул в кармане револьвер, раздумывая, надо ли стрелять. Но черик спокойно поздоровался и сказал:
— Господин Любинди ожидает вас у себя дома.
— Вот как? — Рахимджан не верил своим ушам.
— Вы одевайтесь, я подожду.
— Сейчас. — Несколько успокоившись, Рахимджан оделся. Но в машине его одолели сомнения: «Кто знает, может быть, они решили меня обманом вывезти из дома, а тем временем обыск у меня делают. Наверно, надо было пристрелить обоих и бежать…»
Рахимджана привели в кабинет Любинди. Толстяк внимательно посмотрел на него и насмешливо бросил:
— Ишь, как тебя перекорежило, почернел весь. Обиделся, что я так поздно тебя пригласил или попросту струсил?
Рахимджан взял себя в руки.
— А ты что, захотел узнать, каким человеком я стал? Мог не беспокоиться. Я-то такой же, как прежде, Мухаммар.
Любинди проглотил издевку, показал на стул:
— Садись. Поскольку мы с тобой старые знакомые, я решил с тобой поговорить накоротке, как бывало прежде.
— Ты еще не забыл своих старых знакомых?
Ренегата всегда бесит напоминание о его прошлом. Злился и Любинди, но он пригласил Рахимджана с особой целью и вынужден был сдерживаться. А Рахимджан уже совсем успокоился и был готов отразить любое нападение.
— Почему ты смеешься? Мы с тобой ведь на самом деле когда-то общались очень тесно. К сожалению, со временем мы отошли друг от друга, — издали начал Любинди, протягивая пачку сигарет.
— Ты стал большим человеком, — поблагодарив за сигарету, с легкой улыбкой сказал Сабири, — и теперь, сказать по правде, мы боимся тебя…
— Ну зачем же так?.. — помрачнел Любинди. Он хотел было сказать что-то резкое, но только натянуто рассмеялся и спросил: — Почему вы боитесь меня? Что я сделал вам плохого?..
— Ну, это ты знаешь не хуже нас, Мухаммар! — Внутри у Рахимджана все кипело, но он заставлял себя держаться предельно спокойно.
Его слова задели больное место. Любинди покраснел, вскочил с кресла, суетливо заходил по кабинету. Наконец успокоился, вернулся на свое место.
Рахимджан сидел в напряжении, готовый ко всему. Про себя он думал: «Если этот палач сейчас вызовет чериков и прикажет меня отвести в камеру, первую пулю ему. Живым меня не возьмут!»
А Любинди молчал, сопя и отдуваясь. Потом хрипло сказал:
— Этот ваш Аббасов делал все, что ты приказывал ему… Ни капли благодарности. Как я старался сберечь его, так нет же… Напакостил и убежал!..
— А разве он не арестован? — прикинулся ничего не подозревающим Рахимджан.
Любинди пристально уставился ему в глаза. Конечно, он понимал, что Сабири притворяется.
— Ты думаешь, что я поверю, будто ты не знаешь, где сейчас твой самый близкий друг, с которым ты не расставался ни днем ни ночью? — злобно спросил он у Рахимджана. — Так просто вы о своих единомышленниках, товарищах, не забываете, это не в ваших правилах. — Он особо подчеркнул слово «товарищ». Рахимджан растерялся и пока собирался с мыслями, Любинди уже продолжил — так же резко и напористо:
