– Боже, масса Максвелл, сэр, вы великолепно выглядите!
Максвелл так редко принаряжался или куда-нибудь отлучался, что Лукреция Борджиа совсем забыла, как величественно выглядит хозяин, когда меняет каждодневную затрапезную одежду на выходной наряд.
– Я отправил Мема в конюшню и велел запрячь кабриолет. – Он улыбнулся. – Бедняга Мем отчаянно хромает. Видать, здорово его вчера выдрали! Хам его не пощадил. Ничего, это пойдет Мему на пользу. Вообще-то он ничего, только вот разленился. Приведешь его в чувство – и он снова становится шелковый. Сегодня сам без напоминания принес мне горячий пунш, хотя я и рта не раскрыл. Кнут заставил его взяться за ум. Подай-ка мне шляпу, Лукреция Борджиа.
Она протянула ему белую касторовую шляпу, которую сама привела в порядок накануне. Максвелл надел ее и попытался самостоятельно встать с кресла. Это оказалось нелегким делом, поэтому ему пришлось опереться на руку Лукреции Борджиа. На веранду они вышли вместе. Мем стоял рядом с кабриолетом, держа лошадь под уздцы. Вид у него был невеселый, даже скорбный.
– Как самочувствие, Мем? – с усмешкой осведомился Максвелл. – Скоро ли опять надумаешь спотыкаться?
– Нет, сэр, масса Уоррен, сэр. Это вышло случайно. Я не хотел! Я для вас кое-что припас, сэр. – Он принес с веранды дымящийся стакан. – Подумал, вам захочется промочить горло на дорожку. Мне все еще больно, но я могу вас отвезти, если прикажете, сэр.
Обращаясь к хозяину, он косился на великолепную Лукрецию Борджиа в черном платье и красном тюрбане. Не ускользнуло от его внимания и то, что по случаю выезда она сменила свои обычные разношенные шлепанцы на приличные туфли.
– Могу, хоть мне и больно. Запросто, только прикажите.
Максвелл покачал головой. Лукреция Борджиа помогла ему усесться в кабриолет.
– Со мной поедет Лукреция Борджиа. Я не говорил массе Хаммонду о нашей поездке. Мы готовим ему сюрприз ко дню рождения. Если он нас хватится, скажи, что мы с Лукрецией Борджиа укатили в Бенсон за покупками.
Мем был огорошен решением хозяина избрать себе в провожатые Лукрецию Борджиа, однако не посмел перечить. Десяток ударов кнутом, полученных им накануне, были весомым доводом в пользу того, чтобы держать язык за зубами и не вмешиваться в хозяйские дела.
Лукреция Борджиа усадила Максвелла, развернула плюшевую полость, укрыла ею ноги хозяина и аккуратно подоткнула углы. Потом она забралась по спицам колеса на козлы, вооружилась хлыстом и, гордо взявшись за вожжи, тронула старого коня. Конь послушно затрусил. На дороге Лукреции Борджиа пришлось еще раз стегнуть его вожжами, иначе он бы совсем остановился после поворота.
Этот день был знаменательным: впервые за долгие месяцы Лукреция Борджиа вырвалась из Фалконхерста. Важнее всего прочего было то обстоятельство, что именно ей хозяин доверил честь сопровождать его. Это должно было послужить росту ее престижа среди фалконхерстских невольников. Мало-помалу она занимала положение, которого с самого начала мечтала добиться – стать третьим по рангу человеком на плантации.
Между Фалконхерстом и крохотной деревушкой Бенсон не было достойных внимания домов, одни лишь покосившиеся хибары бедствующих белых фермеров, перебивающихся с хлеба на воду. Единственный урожай, какой им удавалось снимать со своих скудных наделов, был представлен многочисленной ребятней, возившейся у ступенек хижин или потевшей вместе с отцами на новых участках, готовя их под хлопок. Лукреция Борджиа поглядывала на этот погрязший в заботах и сновавший теперь между борозд люд с высокомерием рабыни, принадлежащей зажиточному хозяину, и радовалась от одной мысли, что она, чернокожая, живет лучше многих белых.
– Какие никудышные белые! – не выдержала она, оборачиваясь к Максвеллу. – Куда им до наших негров! Вы только взгляните на них!
Она указала хлыстом на особенно шаткую хибару, на крыльце которой сидела замызганная белая женщина и чистила овощи. Вокруг хибары бурно разросся бурьян, лишь в одном месте, куда выплескивали помои, стояла грязная лужа. В грязи резвились двое ребятишек. Троица проводила кабриолет завистливыми взглядами. Дети помахали ему вслед, женщина горько потупилась. Уоррен Максвелл помахал детям.
– Зато они белые, не забывай этого, Лукреция Борджиа. Белый человек может быть беднее Иова, у него может не быть ночного горшка и окна, в которое можно выплеснуть его содержимое, но он все равно остается белым, а это заведомо ставит его выше любого черномазого. Ведь он свободен! Его нельзя ни купить, ни продать.
– Да, сэр, масса Уоррен, сэр. Наверное, вы правы.
В его словах заключалась святая правда. Цветной был лишен главного права, которое никто не покушался отнять у белого, – свободы. Сама Лукреция Борджиа, сколько бы она ни интриговала, как бы ни старалась взобраться на вершину иерархической лестницы в Фалконхерсте, все равно оставалась всего-навсего бессловесной скотиной. Уже дважды в жизни ее продавали. Пожелай Максвелл, и он уже завтра мог бы сбыть ее с рук: лишить привычного существования и продать первому встречному. Только что она испытывала презрение к согбенной фигуре на крыльце убогой хижины, теперь же вдруг стала завидовать этой нищей. Отчего так устроено, что цвет кожи определяет судьбу человека? Скажем, почему она, Лукреция Борджиа, родилась рабыней? Потому лишь, что у нее темная кожа. Она знала, насколько умна, насколько быстро соображает, оставляя далеко позади многих белых. Только какой от этого прок? Самого чудесного, что только есть в жизни, – свободы ей все равно не видать как своих ушей.
Она отбросила эти грустные мысли. Если разобраться, то на кой ей сдалась эта свобода? Она бы не согласилась на ужасающую нищету, на сопливых детей, копающихся в грязи рядом с готовой вот-вот обрушиться лачугой. У нее и так было все, чего она хотела. Она и так была счастлива: разве не счастье – жить в благословенном Фалконхерсте, с массой Уорреном и обожаемым массой Хамом? Стоило ли мечтать о большем? Ни за что на свете она не поменялась бы местами с белой нищенкой. Она потрогала свою брошь, платок, пригладила черное платье на коленях. Она – Лукреция Борджиа с плантации Фалконхерст, а этим вполне можно гордиться.
В Бенсоне Максвелл велел ей ехать к таверне, которую содержал некий Пирл Ремик. У входа она натянула вожжи, слезла с козел и хотела было помочь хозяину спуститься, но он попросил ее заглянуть в таверну и позвать владельца. Владелец стоял за стойкой. Появление прилично одетой цветной сильно его удивило. Услышав, что она приехала из Фалконхерста и что мистер Максвелл, ждущий у входа, желает с ним поговорить, Ремик поспешно вытер руки грязным полотенцем и выскочил из-за стойки. Максвеллы были важными птицами, он был рад им услужить.
