Отогнав мрачные мысли, Джульетта наполнила ведро водой из корыта и начала прикладывать мокрое полотенце к горячему телу больной, хотя вид темных пятен ужасал ее. Можно ли спасти молодую женщину? Удастся ли ей сделать это?
Только не сдаваться и молить о чуде. Чума убивает не всегда. Некоторые пережили ее и уже, как рассказывают, больше никогда не заболеют.
Удостоверившись, что Мария уснула и ей удобно, девушка положила полотенце в ведро и принялась изучать лекарства, принесенные сестрой Франческой.
Одна из коров замычала, и Джульетта беспокойно оглянулась. Как же они одиноки! Да, сарай — не место для больной. Иисус родился в яслях и спал там. Верно, но ведь ни мать, ни отец, ни ребенок не были больны.
Внезапно откуда-то из-за спины появился черный кот сестры Лукреции. На этот раз послушница впервые обрадовалась ему. Аристо рассказывал, что коты отгоняют чуму. Как им это удается, было загадкой, но многие верили, в том числе и ее мать. Девушка посмотрела на кота.
— Хорошо бы вас было десять, — ее рука погладила спину животного, кот в ответ привычно выгнулся и с явным удовольствием потерся о бедро Джульетты.
— А еще лучше, если бы ты был Бо, а я была в Кастелло Монтеверди. И готовилась к свадьбе…
* * *
Родриго не удалось найти Марию, хотя он и очень старался. Ему оставалось только с горечью признать, что в таком городе, как Флоренция, легко исчезнуть, особенно если не хочешь, чтобы тебя нашли.
Валенти предполагал, что девушка может быть уже мертва. Но винить себя он не мог, так как никогда не давал ей повода считать, что они могут пожениться.
В воскресенье Родриго уже серьезно подумывал о том, чтобы навестить Санта-Лючию, но чувство ответственности за Марию, за ее побег во Флоренцию удержало его. А утром он столкнулся с Андреа Ленци, одним из самых энергичных членов Compagnacci, который рассказал, что Большую Мессу в Санта-Мария дель Фьоре будет служить сам приор Сан-Марко — первое публичное выступление доминиканца после его отлучения в июне.
Из всех знакомых ему Compagnacci Андреа был наиболее близок Валенти. Родриго даже гостил в доме Ленци, где встретился со своим давнишним знакомым, отцом Антуаном, священником, изгнанным из Франции.
После полудня Родриго, Ленци и еще двое молодых мужчин шагали через Пьяцца Джованни к собору. И как всегда, это величественное сооружение с совершенно необычным, революционным куполом, спроектированным и возведенным Филиппо Брунеллески[41], вселило в Валенти чувство благоговейного трепета. Даже сейчас, одолеваемый столькими заботами, он не мог не ощутить всю незначительность человека перед столь внушительным зданием. И хотя Родриго знал о том, что произойдет внутри, им овладело величайшее миролюбие и смирение. Замысловатый узор белого, розового и зеленого мрамора во внешней отделке собора сиял под зимним солнцем, прекрасной работы кованые бронзовые двери и колокольня Джотто, парящая в небе — все это удостоилось лишь беглого взгляда молодых людей.
Поднимаясь в собор по четырем каменным ступенькам, идущим прямо с piazza[42], Родриго размышлял о Джироламо Савонароле. Этот фанатик, отлученный от церкви, настолько безрассуден, что собирается осквернить своим присутствием этот великолепный храм Бога. Подтверждается все, что молодой человек слышал об этом монахе после возвращения из Франции.
— Думаю, тебе понравится то, что мы припасли для приора Сан-Марко, — сказал ему Ленци, когда они вошли в собор.
Родриго искоса взглянул на него и усмехнулся.
— Хитрецы. А почему не заручились моей помощью?
Ленци, высокий худощавый юноша с прямыми каштановыми волосами, ниспадающими из-под красной бархатной шапочки, ответил:
— Все решилось в последнюю минуту… о намерениях доминиканца мы узнали только вчера вечером, — он подмигнул Родриго и пробормотал: — В следующий раз наверняка включим и тебя.
— Будем надеяться, что больше не понадобится, — заметил третий, Берто Кавалли.
— Не поверишь, пока не увидишь, Валенти, — добавил Таддео, еще один их товарищ. — Удивляйся тому, что мы придумали… вместе с доминиканцем!
Родриго кивнул, и они расположились в передней части собора, перед невысокими хорами, выложенными белым с прожилками мрамором. Народу было немного — явный знак, что сторонники Савонаролы не только теряют опору, но и число их уменьшается.
— Может быть, Его Святейшество пришлет войска, чтобы арестовать доминиканца, и мы избавимся от этого монаха раз и навсегда, — проворчал Ленци. И тут же просиял. — Или выставим его на обозрение вместе со львами на арене возле Палаццо Веккио.
Родриго посмотрел на него, вопросительно подняв брови.
— Конечно, если он обратит их в свою веру, — добавил Ленци, — даже папа не может отрицать, что Савонарола послан Богом.
— А если они съедят монаха? — усмехаясь, спросил Родриго.
— То окажут Республике большую услугу!
— Только если не начнут вещать его голосом! — воскликнул Таддео. Все рассмеялись.
— Можете быть уверены, — добавил Ленци, — ни один зверь не сможет переварить этого угрюмого церковника с кислой физиономией. Даже у льва будет несварение желудка.
— Что за вонь? — внезапно спросил Валенти. Он сморщил нос, казалось, запах исходит от алтаря. Или откуда-то еще?
— Это доминиканец. Сомневаюсь, что монах моется, — ответил Таддео.
Когда смех, вызванный этими словами, стих, все собрание замерло. В зловонном воздухе повисло ожидание, оно все нарастало, пока из боковой двери не появился Савонарола и не взошел на кафедру.
— А это что? — Родриго указал на серо-коричневую, как ему показалось, шкуру, висевшую там, где стоял монах. — Что…?
И понял. Все смотрели на него, озорно улыбаясь. Валенти бросил взгляд на Савонаролу.
— Так это…
Все трое кивнули.
—… шкура животного?
Они снова кивнули.
— Тухлая шкура осла, — объяснил Андрея Ленци. — Прекрасно, верно?
— Si, — сказал Кавалли. — Как говорится, если башмак, в данном случае, шкура — подходит, носи его! И смотрите… он даже не заметил! Явно лишен обоняния, это при таком-то клюве!
Но Родриго думал иначе. Доминиканец явно решил не подавать вида, чтобы не доставить удовольствия противникам, решившим высмеять его.
Отец Джироламо Савонарола почти сразу же завладел вниманием аудитории. Зеленые глаза горели. Сухой, как щепка, с бледной кожей, в заплатанной сутане, висевшей на нем, как на пугале, с неуклюжими жестами, он привлекал необычностью, страстностью, крайней искренностью своей проповеди. В этом ему было невозможно отказать.
—… должны покаяться, о, Флоренция, прежде чем гнев Господа падет на тебя!
