Это поверье было ей хорошо известно. И потому О-Рин заплакала. Как тут было не расплакаться? Если бы она бросила один сандалий, то завтра ей не в чем было бы выйти из дома. А рисовый колобок где взять в такой час? И теперь ее съедят…
Она стояла возле ставни, прикрывавшей черный ход, и плакала. Хотя ее не унесли ночные похитители детей и женщин, ей теперь все равно не жить…
— Что с тобой, О-Рин-тян? — Ставня приоткрылась и высунулась голова Сэйскэ. Лицо у него было совсем белое, лишь зрачки казались черными.
О-Рин только плакала и показывала пальцем у себя за спиной.
— Фонарь-провожатый…
Но фонарь уже погас. Только холодный ветер пронизывал насквозь. Да поскрипывала деревянная обшивка дома.
3
После того раза Фонарь-провожатый следовал за ней каждую ночь. Ни единой ночи не пропустил, всегда был рядом. На третью ночь страх покинул О-Рин. Она заметила, что Фонарь сопровождает ее с самого начала ее пути к храму Экоин.
О-Рин хотелось как-нибудь украдкой подсмотреть, когда же именно появляется Фонарь. Она старалась на ходу неожиданно обернуться, как будто в шутку попугать его. Фонаря не было. Ей становилось страшно, и, пройдя некоторое время, она снова оборачивалась. Желтый свет снова плыл за ней в ночи. И так случалось всякий раз.
Она рассказала об этом только Сэйскэ. Он побледнел.
— О-Рин-тян, да тебя оборотни морочат! Наверняка это проделки лисы или барсука. Если лиса — это еще куда ни шло, но если барсук, то дело плохо.
— Почему?
— Когда лиса дурачит человека, она тянет его за руку, а сама бежит впереди. Поэтому в опасное место она не заведет. А вот барсук глуп, он сзади подталкивает человека в спину. Такой куда угодно может завести.
— Но как же узнать, лиса тебя морочит или барсук?
Сэйскэ не ответил, но лицо его приняло такое выражение, как будто он по-настоящему опечален.
Каждую ночь О-Рин на минутку заглядывала в комнату госпожи. Госпожа тут же принимала от нее принесенный камешек. Хотя в такое время она уже лежала в постели, глаза ее были широко раскрыты. Берущая камешек рука госпожи была горяча, как маленькая печка. Однако, даже когда ее пальцы сжимали камень, они не касались ладони О-Рин.
Днем госпожа, как обычно, посещала свои занятия. О-Рин с узелком в руке сопровождала ее. Убаюканная голосом учителя каллиграфии или звуками кото, О-Рин иногда впадала в дремоту. И все равно ее слух улавливал похожий на журчание весеннего ручейка голос госпожи, перешептывающейся с подругами. День ото дня голос госпожи становился все радостнее. Была ли причина в том, что ворожба начала действовать, О-Рин не ведала. Ей только известно было из просочившихся слухов, что нового своего возлюбленного госпожа встретила в прошлом месяце, в день скрепления уз,[162] и что, в отличие от прежних возлюбленных, этот человек не мог видеться с госпожой всегда, когда она того пожелает.
Может быть, он был приказчик? Или актер в каком-нибудь балагане?
Лишь однажды, когда они возвращались с урока, О-Рин увидела человека, про которого можно было подумать, что это он. Заметив на обочине дороги, по которой они шли, мелькнувший силуэт высокого стройного мужчины, госпожа отослала О-Рин домой.
Пройдя немного вперед, О-Рин, испытывая чувство стыда, все же обернулась и увидела их двоих вместе. Рука госпожи опиралась на локоть того человека. Их силуэты, казалось, вот-вот сольются. Белизна руки госпожи словно обжигала глаза О-Рин. Таким белым бывает брюшко змеи, свернувшейся в укромном от солнечных лучей месте. Рука цепко держала локоть мужчины, словно обвивая его.
Мужчина с рассеянной улыбкой смотрел сверху вниз на прильнувшую к нему госпожу. Одет он был как простой горожанин, но маленький узел волос на макушке[163] был собран с необычайным тщанием, вблизи он наверняка источал запах масла. От этого мужчины ни в коем случае не могло пахнуть пылью, потом и табаком, как от Сэйскэ. Наверняка и руки его, и ногти были такими же чистыми, как у самой госпожи.
Госпожа что-то спросила, мужчина ответил, и оба засмеялись. Подбородок госпожи двигался, у мужчины видны были зубы. Они казались совершенно белыми и какими-то бессердечно ровными.
Видеть все это было неприятно до отвращения. Кто бы ни был этот мужчина, О-Рин никогда не смогла бы его полюбить. Ей ни за что не понять, отчего госпожа так отчаянно влюблена в него. О-Рин казалось, что над чем бы ни смеялись эти двое, посторонним ушам их разговор не доставил бы удовольствия…
Похоже, Сэйскэ больше О-Рин знал об этом человеке и о госпоже.
— Думаю, госпожа совершает ошибку, — сказала однажды О-Рин.
Она только что вернулась из храма Экоин, а Сэйскэ берег для нее угли в маленькой жаровне.
— Ну, чем хорош этот невесть кто, невесть какого рода-племени… По-моему, Сэйскэ-сан больше бы ей подходил.
Сэйскэ промолчал. Налил в чашку кипятка и подал О-Рин. Кажется, он пытался спрятать от О-Рин то, что было написано у него на лице. Приятно, наверное, было услышать, что он хорошая пара госпоже. Когда О-Рин об этом догадалась, ей стало немного обидно.
Но с Сэйскэ всегда так, что бы ни сказала О-Рин. А ведь это он каждый вечер выпускал О-Рин из дома и не спал до самого ее возвращения, чтобы удостовериться, что все благополучно.
Однажды ночью, когда с начала моления прошло уже полмесяца, сама госпожа поднялась с постели проводить О-Рин. И тут она неожиданно столкнулась с Сэйскэ. Тот в смущении опустил голову.
— Так это был Сэйскэ! — только и обронила госпожа. Он же отводил глаза от ее фигуры, облаченной в ночное кимоно. Госпожа пристально на него смотрела со своим обычным выражением лица.
— Ты тоже помогаешь моей ворожбе? Прекрасно! — И госпожа прильнула к Сэйскэ точно так, как к тому мужчине, которого видела тогда О-Рин. Затем госпожа, понизив голос, рассмеялась. Так, смеясь, и забралась в постель.
Оставленный в одиночестве, Сэйскэ стоял, не двигаясь с места, скрестив на груди свои большие руки, холодные, словно угасшие угли в жаровне.
А О-Рин думала о том, кто же насылает морок на Сэйскэ? Лиса? Барсук?
— Сэйскэ-сан, — окликнула она его, — ты любишь госпожу?
Большая круглая голова кивнула.
— А почему ты ее любишь? За что так сильно любить госпожу, которая ничуть не жалеет Сэйскэ?
Ответа не было. Только сгорбилась широкая спина. Сэйскэ повернулся к ней лицом. О-Рин, сама того не замечая, сжала пальцы в кулачки.
— О-Рин-тян хорошая девочка, — сказал Сэйскэ, и на лице его показалась улыбка. — О-Рин-тян, наверное, нравится этому провожатому. Это кто-то, кто очень любит ее.
В ту ночь фонарь опять провожал ее, и О-Рин потихоньку спросила у него:
— Ты лиса? Или ты барсук?
Фонарь ярко сиял. О-Рин шла, а фонарь плыл вслед за ней. Расстояние, которое их разделяло, всегда было примерно одинаковым, но теперь О-Рин казалось, что если в ночи протянуть к нему руки, почувствуешь тепло. Это тепло было похоже на тепло, исходившее от Сэйскэ. Она уже не чувствовала страха.
После того как прошло еще несколько дней, О-Рин догадалась: а что, если это и вправду Сэйскэ? Сказал, что лиса или барсук, а это он сам, Сэйскэ, провожает ее, чтобы с ней ничего не случилось. И когда она об этом догадалась, в сердце ее тоже словно зажегся фонарик.
4
Прошел месяц с начала еженощного паломничества ради любовного союза госпожи, и как раз в ту ночь все и случилось. Когда О-Рин вернулась из храма Экоин, все в лавке «Оноя» были на ногах. Повсюду был зажжен огонь, собралось много народу. Сорванные деревянные ставни лежали на дороге. Наверняка людей разбудил шум. Что-то случилось!
О-Рин бросилась к черному ходу. Но чья-то рука из-за ее спины потянула ее назад.
— О-Рин? Это ведь ты, О-Рин, да?
Она подняла глаза и увидела лицо старосты Мосити из храма Экоин, он в здешней округе занимался сыскным делом. Согнувшись и присев так, чтобы глаза его были на уровне глаз О-Рин, почти что заключив ее в объятия, Мосити стал расспрашивать. От него пахло чем-то соленым и острым.
— Ты куда ходила? Где была? Дома тебя не было, пусть, но куда ты все-таки ходила?
О-Рин почувствовала, что в горле у нее пересохло. На ее глазах кого-то выносили из дома на дождевой ставне. Сверху лежала не циновка, а, кажется, чье-то кимоно. Значит, это не был покойник.
Там, где взламывали двери, из щели веером расходился свет, и на земляном полу кухни виднелись тут и там черные пятна. Еще был виден перевернутый кувшин для воды. Полоски яркой ткани тянулись с порога по земляному полу, словно волосы мертвой женщины.
— Здесь побывали грабители, — сказал староста, наблюдая за направлением взгляда О-Рин.
— Случилось самое ужасное? — спросила наконец О-Рин, и староста, подумав, ответил:
