есть сама по себе, могут явиться свои Дяпуновы, свои Скопины Шуйские, Минины,
Пожарские, которые остановят козацкое всегубительство, как было остановлено
Московское Разорение подвигами героев Смутного Времени, и Польша, помышляющая
теперь об отступлении за Вислу, двинется яростно к Днепру, а потом и к Москве-реке.
Такия соображения, естественно, могли занимать советников Тишайшего Государя,
и политика их не была ни ошибочна, ни через чур осторожна.
Среди всеобщего страха и уныния польско-русских панов, геройский дух
шляхетского народа проявился в боевых подвигах князя Иеремии Корибута
Вишневецкого.
Князь Иеремия объявил себя католиком незадолго до того времени, когда
двоюродный брат его матери, Петр Могила, сделался киевским митрополитом.
Известно трогательное заклинание гонима-
198
.
го Могилою Копинского, обращенное к отступнику. Ничего подобного, да и вовсе
таки ничего, не предпринял дядя малорусского магната, чтоб удержать его в
православии; а кому, казалось бы, спасать молодого человека от католичества и
ополячения, как не тому, о православно-русских деяниях которого печатают ныне
грузные томы в тысячу страниц?
Дом Вишневецких, как дом князей Острожских и самих Могил, представлял один
из тех подмытых римским прибоем устоев православия, которые паписты уничтожали
последовательно, начавши с древних домов Радивилов, Сопиг, Замойских, Потоцких,
Збаражских, Чорторыйских (по польски Czartoryzkich), Сангушек, Ходковичей, Пузин,
Тишковичей. Но, приняв господствовавшее в Польше вероисповедание, князь Иеремия
не трогал монастырей, основанных под патронатом его матери. Подобно всем
аристократам, воспитанным латинскою наукою, он презирал малорусских монахов, как
жалких сектантов. Он был уверен, что, с распространением тех знаний; которыми
снабжали наше малорусское общество наставники могилинских школ, монастыри
Исаии Копинского сами собою оценят и примут благодеяния церковного единства, с
которым, в уме римских политиков, была тесно связана мысль о единстве
общественном и национальном. Он ограничивался только тем, что, в виду обскурантов
и пьяниц, наполнявших наши монастыри, водворял в своих имениях представителей
священства и монашества католического, отличавшихся бытом просвещенным и
трезвым. С целью уничтожить полуязыческие молельни, какими ему, воспитаннику
львовских иезуитов, представлялись наши храмы, и привлечь симпатии лучших людей
к религии облагороженной, Князь Иеремия, построил доминиканский, а это значитъ—
проповеднический, монастырь в Прилуке, в нашей полтавской Прилуке, и костелы в
Лубнах, Ромне, Лохвице. Этими сооружениями, как явствует ныне, воспитатели
Байдича метили в еамый центр малорусской народности. Как тьма исчезает от света,
так, по их воззрению, должны были исчезнуть малорусские попы и монахи от влияния
образованного по европейски духовенства на общество. (Мужики в рассчет не
принимались).
Сам Вишневецкий отличался среди панов трезвою и порядочною жизнью,
необыкновенною деятельностью но всем частям КOJO*.
.
199
низационного хозяйства и тем удельно-княжеским или можновладским
патриотизмом, который был основан на возвышении собственного дома. Он смотрел на
себя, как на самодержавного монарха. В нем ожил литворусский дух предка его,
Корыбута-Дмитрия Ольгердовича, под внешним видом польского магната. На все
стороны расширил он свои владения с помощью мелкой, так называемой низшей
шляхты, этих дружинников можновладства, отдававшихся под панский щит с
беззаветною преданностию, этих протопластов козаттины, послуживших ей так или
иначе кадрами. Он, как мы видели, был „силенъ" каждому соседнему магнату и
стращал необузданностью духа самого короля Владислава. Не только у людей вялых и
бездейственных, но и у таких, как Станислав Конецпольский, краса польского племени,
слава древних Сарматов, оспаривал он поприще колонизации малорусских пустынь, на
котором не имел и не терпел соперников. К этим жестким и, пожалуй, отталкивающим
чертам характера Князя Иеремии необходимо прибавить такия, которые делают из него
симпатичного рыцаря. Не взирая на то, что великий Конецпольский тягался с ним до
самой смерти за сорок спорных осад в Украине, Вишневецкий всегда был готов
помогать ему, как и всякому другому пану, в-.борьбе с врагами колонизаторских трудов
и помог Конецпольскому одержать славную победу над Татарами под Охматовым.
Подругу своей кипучей и воинственной жизни нашел он себе в доме гуманного,
разносторонне просвещенного Фомы Замойского, известную своею красотою
Гризельду, в которую был влюблен до конца недолгого своего века, как подобает
истинному паладину без страха и упрека.
Основав с 1634 года свою резиденцию в Лубнах, Вишневецкий отнюдь не дозволял
московским пограничникам переходить за черту его владений у Недригайлова, под
Путивлем, а Крымская Орда, вторгавшаяся беспрестанно в Западную Украину, через
древнее Поросие, в имения таких козаковатых помещиков, каковы были князья
Корецкие и Рожинские,—не смела с востока перейти Ворскло и Псел, чтобы
ясырничать на Посулии. Корибут Вишневецкий служил шляхетскому народу щитом на
весьма важной линии от-своих местечек Баровицы и Мошен на правой стороне Днепра
до московской, так называемой польской (полевой, степной) украйны—на левой,
колонизуя здесь новую Вишневетчину в подспорье к старой, которой центральным
пунктом был Вишневец на Горыни,—и это важное обстоятельство придавало Князю
Иеремии характеръ
200
ОТПАДЕНИЕ МАЛОРОССИЯ от ииолыпн.
удельного князя больше, нежели кому-либо из польскорусскнх магнатов, так что и
сам Хмельницкий, в письмах к нему, называл его заднепровские владения государством
(paсstwo). Чем был в XV и XVI столетиях, на тогдашнем пограничье, Речи Посполитий
дом князей Острожских, тем в ХѴП-м, на пограничье новом, сделался дом Корибутов
Вишневецких. И как дом Острожских оборонял свои владения преемниками Торков и
Берендеев козаками, так точно поступал, в магнатской самозащите от Татар да соседей-
панов, и дом князей Вишневецких. Козаки были искони то друзьями и хлебоедцами, то
врагами и опустошителями этих маркграфов Речи Посполитий. Один из предков
Иеремии Вишневецкого, князь Димитрий, по прозвищу Байда, водил их за собой даже
на службу. к Сулейману Великолепному, потом к Ивану Грозному, далее осаждал
низовых Козаков, со своими козаками-городовиками, у Днепра, в устье Сулы (сколько
это известно по воспоминанию старожилов Павлюковщины), и наконец попал, с
козацкою дружиною своею, в ловушку, устроенную для него в Волощине политикою
Сулеймана. Козаки воспели его, под именем Байды, как борца за християнскую веру,
погибшего от магометан мучительною смертью на железных крючьях.
Соединяя с развитием козатчины идею веры и путаясь в ней, как мухи в паутине,
наши историки делают из казни, постигшей „козака Байдуа за измену султану, то же
самое не любо не слушай, которое они проводят в своих писаниях от Косинского до
Хмельницкого. *) Но вера и для самого Иеремии Вишневецкого не была главной
заботой жизни. Подобно своим предкам и подобно множеству разноверных магнатов
своего времени, он, как говорится поукраински, кохавсь у козаках, и его наследственная
страсть к полудиким наездникам соприкасалась так же мало с его религиозными
воззрениями, как и страсть к степным кречетам-рарогам, которых для него искали даже
за московским рубежем. Козаки были ему нужны, как хищные птицы, натравливаемые,
то его слугами-шляхтичами, то им самим, на таких же хищников. И как Острожскому
не снилось даже во сне защищать православие с помощью Наливайка, так
Вишневецкий не мог вообразить, чтобы между ним и таким бунтовщиком, как
Хмельницкий, стояла религия.
*) Если Байда был религиозен, то по духу его времени и по его связям с такими
людьми, как владелец Хотина, Лаский, он был ариатст.
201
Во времена князя Василия лугари, кочевавшие в виду Татар, селились, под его
прикрытием от закона, в переяславской пустыне. Во время князя Яремы (как называли
его, сперва любя, а потом ненавидя, козаки) отатарившиеся вновь беглецы культурного
общества ютились под его широкою полой в таких местах, которых до него никто не
имел права, силы и смелости обратить в населенные. Нарушители закона и отверженцы
прочно оседлых корпораций, защищенные от всякого преследования одним именем
