миролюбивые письма, в которых не'Писался милостию Божиею, как в сношениях с
московскими воєводами: раболепствуя перед магнатами, смиренно называл он себя
старшим Запорожского Войска и хлопотал о помиловании, а между тем занимал под
козацкий прйсуд города, разорял панские имения, вооружал новые десятки тысяч черни
и вел войну такими варварскими средствами, что его называли Тамерланом.
Многие из магнатов поддались его хитрости, надеялись войти с униженным
ласкателем своим в компромисс, не принимали крайних мер к защите имений, и этим
убеждали чернь в своем бессилии: того и желал Хмельницкий, на то и рассчитывал. Он
хотел убаюкать и Вишневецкого; но тот, не показывая вида, что потерял надежду
устоять против Перебийноса, маскировал свое бегство военными приготовлениями и,
взявши с собой лишь несколько походных возов да 15 рукодайных слуг, оставил свое
заднепровское княжество, в которое не суждено уже было вернуться ни ему самому, ни
его потомкам. Он объехал обнятое бунтом Заднеприе московскими сакмами,
переправился на правый берег Днепра в Любече и отправил свою Гризельду с сыном
Михаилом, будущим польским королем, через Полесье, в Вшпивец. В Любаре
присоединилась к нему украинская шляхта, бежавшая из своих имений.
Описывая бегство Вишневецкого, известный уже нам Натан Ганновер дает понять,
почему Хмель и вообще козаки больше всего злились на коронного хорунжого,
Александра Конецпольского, и на русского воеводу, Иеремию Вишневецкого: тот и
другой вели сельско-хозяйственные промыслы с участием Жидов. Не принимали
козаки во внимание, что неспособность туземцев к торговле и промышленности искони
была причиною извлечения в нашу Русь иноземных выходцев, среди которых Жиды и
Армяне оставляли позади себя даже Немцев. Эти две народности внушали козакам
особенную к себе злобу, так что в изображениях Страшного Суда козацкие маляры на
свитке, исходящем из уст Судии судей, писали слова: „Жидй и Вирмёне! йдите в муку
вичну вид мёне“. Напротив хозяйственное жидолюбие Вишневецкого Натан Ганновер
изображает следующими словами:
„В это смутное время находился князь Вишневецкий,—да будет память о нем
благословенна!—-со своим войском там за
.
209
Днепром. Он чрезвычайно любил Жидов, отличался бесподобными военными
доблестями, но и он убежал со своим ополчением, по направл ению к Литве. С ним же
убежало около пяти тысяч домовладельцев Жидов с своими семействами.
Вишневецкий оказывал им бдительную охрану, пока не привел их к желанному месту,
например: когда бежавшим угрожала опасность сзади, он приказывал Жидам идти
впереди всех; если же чуяли опасность впереди, то Жидам велел идти за войском, дабы
оно служило им защитою*4.
т. и.
27
Глава XVI.
Геройский дух Шляхетского Народа в лице ополяченного Русича. —
Безсознательная работа отступников русского элемента в пользу России.Православный
миротворец между панами сенаторами.— Отсутствие патриотизма.—Безнравственный
контингент козатчины.—Соперничество магнатов-доматоров с колонизаторами.—
Каптуровый сейм.—Триумвират.—Вопрос о вере.—Шляхетская Украина.—
Обманувшиеся в своих надеждах миротворцы.
Не прошло тогда еще и месяца после погрома панского войска, а козакотатарские
загоны достигали уже Горынь и Случи. „Знай, Ляше, по Случ нагпе“! кричали козаки,
забывая, что наше значило козакотатарское. Но Житомир, опора киевского Полесья,
еще держался. Он был переполнен сбежавшеюся отовсюду шляхтою, оплакивавшею
свои великия утраты. Вишневецкий появился в её среде, как ангел отмщения за
козацкия злодейства. В упадшем духе местного общества произошла реакция. Нашлись
и деньги для сбора войска, явились и предприимчивые люди. Покамест, и сам князь дал
заимообразно несколько тысяч злотых на ополчение. В качестве русского воеводы,
Вишневецкий послал призывные универсалы во Львов, извещая, что Татары скоро
придут в Польшу великою ордою, под предводительством самого хана. Он требовал от
соотечественников усилий чрезвычайных. Он умолял понять великость угрожающей
опасности.
Но это был глас вопиющего в пустыне. Правители шляхетского народа находились
в нравственном оцепенении. По словам знаменитого краковского воеводы, который пел
уже свою лебединую песню, шляхте казалось, что целость отечества зависит от
усмотрения неприятеля (na Szczerej dyskrecyej nieprzyjacielskiej zda siк zostawaж
incolumitas patriae). Вместо того, чтобы приготовлениями к войне достигнуть мира,
шляхта искала его в миролюбивых сношениях, со стороны Хмельницкого коварных.
.
211
Главным представителем партии миротворцев явился брацлавекий воевода Адам
Кисель. Письмом от 12 (2) июня он обратился к страшному бунтовщику от имени
общего отечества, которому де в вольностях и свободах нет равного в свете. „В нашем
свободном государстве" (писал он) „легче домогаться того, чтб у кого болит, а потеряв
его, не найти уже другого такого ни в Христианстве, ни в Поганстве. Всюду неволя;
одна только Корона Польская славится вольностями.
И тут же этот жалкий объедок иезуитства говорит, что из всего польскорусского
народа он один сенаторствует в Польской Короне, „держа на своих плечах наши
древности святой церкви". Столь же некстати вспомянул он при этом и о
кровопролитных Кумейках, где он „не обагрил де никогда рук своих христианскою
кровью козацкою". То и другое, по его мнению, должно было внушить Запорожскому
Войску полное к нему доверие. Он дружески советовал Хмельницкому отправить
Татар, а это значило—обезоружить себя в виду раздраженных землевладельцев, и
брался примирить его с предержащею властью, как сановник, без которого де „не
может быть постановлено ни войны, ни мира".
Хмельницкий отписал ему на другой же день из Белой Церкви, будто бы велел Орде
вернуться (куда, не сказано), „униженно" просил предстательствовать о возвращении
козакам старых войсковых вольностей, и, „если мы в самом деле" (писал он)
„осиротели все по смерти его королевской милости, нашего милостивого пана",
удостоить его (Хмельницкого) своим посещением, чтобы он мог переговорить с паном
воеводой обо всем устно, воспользоваться его мудрым советом и узнать, кого Речь
Посполитая желает иметь своим королем.
Это значило, что козаку хотелось только допросить велеречивого сенатора обо всем
ему нужном, а, пожалуй, задержать у себя человека, доставлявшего панам сведения о
козацкйх делах. Но Киселю, по пословице, „показались и козы в золоте". Он хвалился
примасу, что Pan Bуg через него, нижайшего из сынов отечества, устранил кровавую
радугу и остановил междоусобную брань (internuum bellum), а в заключение
красноречивого письма просил его отеческой и всех панов братий милости, чтобы
никто „не отнимал у него этой верной службы", и чтоб она не осталась „без памятника
любви к отечеству (absque monumento pietatis ku ojczyџnie)".
Когда князь Вишневецкий появился на правой стороне Днепра, православный
патриот Польши хвалился и ему, что убедил Хмель-
212
.
ницкого к примирению, причем послал ему копию своей переписки с примасом и
коронным канцлером о том, как бы чтб называется по малорусски укоськать
бунтовщика.
Но патриотизм окатоличенного Русина был совсем ияого рода. Вишневецкий
отвечал Киселю так:
„Я, напротив, должен плакать (ingemiscere) о том, что не мог раньше ополчиться с
квартяным войском на истребление этих ядовитых чудовищ, которых изменники и
бунтовщики извергли теперь на Речь Посполитую. Глядя на горестное положение
республики, в которой господствуют рабы, и невольники плебеев (servi et mancipia
pиebejorum), с изумлением болею сердцем и о том, что, обогатясь на счет братий наших
и причинив ей такое поругание, эти чудовища, за то, что растерзали утробу
государства, еще мечтают о награде и удовлетворении. О, лучше было бы умирать,
нежели дожить до такого времени, когда слава наших великих народов так страшно
искажена,—дожить до такой невозвратимой утраты в нашей Короне! Не могу хвалить
принимаемых по этому предмету мер: могу верно судить лишь о том, как наилучше
воспользоваться временем. Но чтобы вести с ними переговоры о примирении, не вижу
никакого основания,—разве хотите, чтобы вкоренившаяся в этих рабских сердцах
отвага не покинула их до нового бунта, и чтобы их притязания возрастали с каждым
разом больше и больше. Если Речь Посполитая покроет вечным забвением громадные,
