миролюбивыми, жалобными и льстивыми письмами, Хмельницкий козацвие разбои и
необходимость быть в союзе с Татарами оправдывал свирепыми, как он представлял,
действиями князя Вишневецкого, а между тем собрал, как было слышно, до 200.000
войска, готового стереть с лица земли и самый след колонизационных панских трудов,
причем волей и неволей позволил Татарам увести в Крым столько же, если не больше,
рабочего народа, не принимавшего участия в козакотатарских набегах.
Князь Иеремия понимал истребительную политику Хмельницкого яснее, нежели
кто-либо из его правительственных товарищей, и ломал руки, глядя на крушение
государства, составлявшего оплот Западной Европы от азиатского нашествия.
Напрасно слал он гонцов за гонцами к панам, которые могли бы еще остановить разлив
кочевников, когда бы выдвинули против них рессурсы гражданственности. Его
сенаторская и воинская репутация стояла высоко у одних; но .зато другие в тайне
радовались подрыву его могущества в Речи Посполитой и напирали на уступчивость в
борьбе с козаками
220
.
только для того, чтоб козаки доуменьшили прыть и ему, и другим колонизаторам
юго-восточных пустынь. Старое соперничество привислянских доматоров с
воинственными и предприимчивыми маркграфами продолжало развиваться на гибель
Польши, не подчинявшейся никакому положительному правительству даже и в виду
общего врага всех партий.
Так было и у нас во времена нашествия Батыева. Мы получили тогда хороший урок
для строения той государственности, которою теперь гордимся в своем воссоединении
с Великоруссами. Но к Польше, вместе с нашей землей, перешел и тот своенравный,
разъединительный дух наших малорусских предков, который сделался причиною
достигшего их Татарского Лихолетья. Еще задолго до повторения Наливайщины, в
виде Жмайловщины, правительство Сигизмунда III называло козацкое своевольство,
под именем swawoli Ukrainnej, страшным пожаром и убеждало панов гасить этот пожар
совокупными средствами. Теперь он был в полном разгаре, и паны раздували его в двух
противодоложных направлениях.
Интересен за это время, как и всегда, дневник литовского канцлера. Почтенный
предводитель католической партии, потомок православных князей Радивидов,
сознается, что в июне 1648 года Польша „едва дышала от боязни". Сам он искал
спасения от наступавшей грозы у чудотворного образа Przenajњwiкtszej Matki, который
славился чудесами в его селе Песочне, окрещенном в Нясечню. Целый месяц июнь,
последовавший за Корсунской катастрофою, пройден у него молчанием о том, что
делалось в земле, текущей молоком и медом. Он былъ—точно ребенок, зажмуривший
глаза у груди матери, или, пожалуй, страус, воткнувший голову в песок. Июля 1
Альбрехту Станиславу Радивилу исполнилось 55 лет. Он усердно молился о своих
грехах в костеле „своей благодетельницы", всё той же чудотворной иконы, а потом
съездил в Пендин, в монастырь Св. Бернарда, „особенного любимца Пресвятой Девы
(osobliwego kochanka Najњwiкtszej Раппу), поручая его иредстательству несчастное
королевство".
Вот она, та беспомощность в трудных обстоятельствах, тот недостаток
самодеятельности, которые были в дольских панах, говоря о них вообще, результатом
клерикального и иезуитского воспитания! Магнат Радивил умел заставить короля
Владислава нарушать монаршее обещание, умел отказывать ему в приложении
канцлерской печати, смел наставлять его, чтоб он, присягая словом, не присягал
намерением,*—! теперь, когда надобно было действо-
.
221
вать, уподоблялся грудному ребенку, или глупому страусу! Чтб же сказать о других,
не столь ученых, не столь способных и могуще«* ственных польскорусских панах?
В июле 1648 года созвали опи так называемый каптуровый сейм, то есть такое
национальное собрание, в котором, при несуществовании короля, все головы были
покрыты шапками, по старинному каптурами. До избрания нового короля королей
шляхетской республики, место его занимал гнезненский архиепископ, в качестве
примаса.
На каптурор.ом, иначе конвокационном, сейме прежде всего было решено
выставить против Козаков 36.000 войска: сила ничтожная по численности полчищ
Хмельницкого; но в руках такого вождя, как Вишневецкий, она сделала бы с
Хмельницким то, что сделала, вдохновляемая нашим Байдичем, горсть волонтеров с
По* ловьяном у Старого Константинова и с Перебийносом на Случи. Только ему не
вверили диктатуры. Паны боялись всякого сильного характера, всякого широкого в
политике ума. Любовь к личной свободе ослепляла их до того, что им казалось
опасным соединить под властью одного лица эти 36.000, которые они великодушно
постановили набрать, но которых не позаботились хорошо вооружить и вывести на
сцену действия в полном составе. Даже теперь, когда сосредоточенная в сильных руках
власть могла бы спасти шляхетскую республику, на сеймиках, предшествовавших
каптуровому сейму, налегали на то, „чтобы постоянная диктатура гетманская (perpetua
dictatura hetmaсska), которая появилась в Польше недавно, (как нроповедывали
ораторы), была уничтожена; так как это не только неудобно для Республики
(Reipublicae incommodum); но и опасно (ale i periculosum)*. Поэтому каптуровый сейм,
вместо одного главнокомандующего, назначил троих „гетмановъ*, под именем
региментарей.
Первым из них был указанный примасу нашим Адамом Свентольдичем
неспособный к военному делу сендомирский воевода, князь Доминик Заславский;
вторымъ—-коронный хорунжий, Александр Конецпольский, отличавшийся
воинственным духом своего отца, но не его талантами; а третий—коронный
нодчашийНиколай Остророг, славный классическою ученостью и дипломатическим
искусством, но не рожденный быть полководцем. Басенные щука, лебедь и рак не
могли бы действовать менее согласно в общем деле, как эти три героя в трудной
козакотатарской войне; а явное отвержение того, кто один заграждал бунтовщикам
путь, когда все помышляли толь*
222
.
ко о бегстве, оскорбило партию почитателей его и внесло рознь между самых
влиятельных членов республики.
Один из люблинских панов, в письме к приятелю, так отзывался в это время о
правителях шляхетского государства: „Из Варшавы не пишут ничего доброго: все
только kawy dla zabawy. Даже литовских панов не позаботились призвать для
отвращения опасности *). Неизвестно, по чьему совету назначили этих триумвиров,
чего и сами начинают уже стыдиться **). Печатари (канцлеры), в своем разъединении,
должно быть, прочат царствование не кому-либо из королевской крови, а себе самим
(sibi regnum sperant), чтобы каждому властвовать над покорными подданными
(панами). Боже! смешай их советы, открой фальшь и измены (Boїe, zamieszaj ich rady,
odkryj faиsz i zrady)! Но все это переменится, когда братья (шляхта) снесутся с теми
панами, которые держат в руках сабли, а не молитвенники, да перья".
При таком помрачении общественного смысла, вопрос о том, что вызвало новый
козацкий бунт и чем возможно подавить или успокоить мятежников, стал обсуждаться
в пустой след после того, как против них были приняты нелепые меры. Теряясь в
догадках и не зная на чем остановиться, вожди Шляхетского Народа обратились к
послам Народа Козацкого, присланным под видом испрошения помилования
Хмельницкому, а в сущности для того, чтобы выведать настроение панских мыслей и
узнать о положении государственных дел.
Один из членов палаты депутатов советовал не тратить времени попусту. „Мы
хочем знать причину пожара, не погасив его" (говорил он). „Это все равно, как если-бы
кто упал в колодец и кричал о спасении, а его бы сперва спрашивали, как он туда
попалъ". Но сеймовые паны всё-таки допросили Козаков о причинах их бунта.
Ответы козацких послов заключались в известной уже нам инструкции.
Не было лучшего времени и места для ревнителей малорусской
*) Литовские паны домогались уравнения прав своих гетманов с коронными, если
бы кто из них пришел с войском в лагерь. На это коронные паны не согласились.
**) В Дневнике Конвокадии Варшавской читаем: „Z strony Uniwersaиu, w ktуrym
s№, trzej Hetmani naznaczeni, aby takowe in posterum nie wychodzili, praecustoditum".
.
223
народной веры и чести, чтобы не только выразить накипевшие у них на сердце
оскорбления религиозной совести и национального достоинства, но и оправдать ужасы
бунта, Здесь присутствовали князья Четвертинские, из которых один в последствии
облекся в сан киевского митрополита. Здесь заседали Кисели и Древинские,
