С той же важностью постановили, 26 (16) июля,—чтобы коммиссия началась 23
римского августа в Киеве, а кончилась 6 сентября, чтоб от Козаков потребовать
освобождения пленников и выдачи пушек. Пускай де козаки разорвут лигу с Татарами,
беспокойных людей выдадут, верность Республике возобновят; уплаты жолда пускай не
надеются по причине наделанных ими шкод; королевские листы возвратят; вольностью
довольствуются такою, какая дарована им коммиссиею Кумейскою, а maximum—
Куруковскою, и т. п.
Как бы в ответ на эти несообразности Варшава получила вести, что Кривонос
овладел Полонным, местечком краковского воеводы Любомирского (к которому так
ластился Хмельницкий после Корсунского погрома) и произвел в нем неслыханные
убийства над беззащитными людьми, как об этом было говорено уже выше. Зато
сторонники князя Вишневецкого уведомляли раздраженных варшавян, что он,
командуя только 6-ю тысячами жолнеров, три раза бился с 60-ю тысячами Козаков и
положил их 10.000 трупом.
Непосредственно за этими вестями в дневнике Радивила записано, без всякой
иронии, следующее: „Мы, депутованные, целый день провели в споре с
диссидентами®, а в Дневнике Варшавской Конвокации читаем,—что едва не все
воеводства объявили свою решимость—отделиться от диссидентов с протестациєю
против них (cum protestatione contra dissidentes).
Всё-таки кровопролитие, произведенное Перебийносом в Полонном, заставило
панов немедленно отправить полномочную коммиссию к козакам под начальством
брацлавского воеводы, и казалось им, что они сделали весьма важное дело.
Между тем из разных мест получались донесения о признаниях, вымученных
пытками у пленных Козаков и козацких шпионов, бродивших под видом попрошаек.
Одни из них рассказывали, будто бы московские послы были у Хмельницкого (шляхта
всего больше боялась его сношений с Москвою) и объявили ему, что царь просит
Козаков уступить ему землю по Днепр, а он "зато поможет козакам прогнать Поляков за
Вислу и сядет на Польском королевстве. Другие показывали, будто бы малорусские
владыки снабжали Козаков порохом, пулями и гаковницами. От третьих судебная
инквизиция узнавала такия важные вещи,—что какой-то чернец говорил: „Кто лучший,
тому, Господи, помоги14, или такия,—что в Новом Константинове есть мещанин Харко,
который сносится съ
.
281
козаками, и еще: что в таком-то местечке есть у Козаков приятели—Харко, Иван,
Мартан, Иванко, Лесь, Павлюк: или, наконец,— что в Володарке есть трое таких, у
которых не допытаются ничего и десять катов: такое де знают зелье. Эта исповедь,
раздражавшая попусту чернь против „панов Ляховъ", стоила споров с диссидентами.
Умы, как видим, были в тумане.
С своей стороны продолжал туманить правителей безгосударного государства
Хмельницкий своими письмами, и распускал о нашем духовенстве и его пастве разные
слухи соответственно своим целям.
Несоветовампий прощать Козаков наследник Острожского вопиял теперь, в письме
к примасу, что дела находятся в отчаянном положении, и боялся уже, чтоб „не упала
высокая Троя (i bojк siк, ieby nie upadиa alto a culmine Troja)“. Он отправил одного из
своих приближенных, какого-то Болонтая, послом к Хмельницкому,—к „предателю
Хмелю", как называл его перед панами.
По этому случаю почтил его своим письмом предтеча предателя Хмеля, Кривонос.
Знаменитый истребитель Жидов, стариков, женщин и детей уверял князя Заславского,
что козаки не хотели опустошать Польской Земли, но заелся де с ними князь Ярема,
тиранил, посевах, сажал на вол невинных людей, в каждом городе становил среди
рынка виселицу, а потом буравил глаза. „Мы тоже" (писал человеколюбивый
разбойник), „обороняя свою веру и жизнь, были принуждены стоять за свою обиду. Вот
и о наших послах не имеем никакой вести. Видно, уже спят, что не проснулись до сих
пор. А Жидовъ" (закончил письмо кровавый лыцарг) „направляйте в самой Висле. Вся
беда началась от Жидов: ибо они свели с ума и васъ".
Это было написано перед резнею в Полонном, которая (говорит Радивил)
произошла от того, что козаки поверили распущенным хлопами слухам, будто их
послов посадили в Варшаве на колье: легковерие, достойное козацких потомков,
малорусских историков и беллетристов.
Чем ничтожнее был, по своей природе, князь Доминик, тем больше дорожил его
влиянием на миротворцев Киселей козацвий Батько, Хмель. Отпуская Колонтая из
Паволочи, он вручил ему универсал к нескольким городам, чтоб его не задерживали ни
хмельничане, ни Татары, то-есть, чтоб успокоительный ответ на посольство дошел по
адресу.
Хмельницкий свидетельствовался Богом перед „ясноосвещен-
232
.
нымъ" князем Заславским, что, будучи-"неизменными слугами Речи Посполитой,
козаки желали мира от всего сердца; но наступил де на них князь Вишневецкий,
которого они отпустили из-за Днепра, хотя держали, можно сказать, уже в руках, и
поэтому козаки должны были двинуться войском. Въ* удостоверение своих слов,
посылал ясноосвещенному князю для прочтения универсалы его милости князя
Вишневецкого и письма из Москвы. Хмельницкий ждал только своих послов из
Варшавы, чтобы вернуться со всем войском и с Ордою в Украину: „пускай де не бродят
больше в христианской крови"... „Да и то" (продолжал он) „я постоянно удерживаю
своих от чат и грабежа не чем иным, как только мечем, и именно потому, что ваша
княжеская милость благоволите являть столь великую милость к нам, нижайшим
слугам своим, еще с предков своих. Будучи этим чрезвычайно обрадованы" (лебезила
далее старая лисица перед старой вороной) „и возблагодарив за это сперва Господа
Бога, мы готовы исполнить всякое повеление вашей княжеской милости, в таком
упадке Польской Короны. Только сердечно и униженно просим, благоволите сноситься
с нами, своими нижайшими слугами, обо всем. По желанию его милости пана
Колонтая, велел я выдать строгий универсал к нескольким городам, чтоб имения вашей
княжеской милости для войска нашего были неприкосновенными и мы прилагаем
всяческое попечение, чтобы никто не делал ни малейшей кривды ни вотчинам вашей
княжеской милости, ни вашей княжеской милости слугамъ".
В заключение раболепного письма своего, Хмельницкий, не без тайной иронии,
выразил желание отдать первенствующему магнату поклон лично со всем Запорожским
Войском. Мы увидим, как обрадовался католический потомок нашего Изяслава
возможности такого поклона под Пилявцами. Он и теперь умолял уже примаса не
полагаться на поветовые ополчения (praesidia) и обратиться к посполитому рутению да
к панским собственным силам. В то же самое время послал он свою пехоту, в числе
2.500 человек, для обороны своих имений, под начальством Осинского, носившего
звание обозного Великого Княжества Литовского, а сам занялся тем, чтобы своими
переменчивыми приказами сводить его с ума. Опытный в военном деле Осинский мог
бы погибнуть ни за чтб, но его спас Вишневецкий, подоспев к нему для совместных
подвигов. С горстью мужественных людей, они успешно воевали про • тив Кривоноса
и отбили у него знамена корсунских квартяных, фамильное знамя Калиновских, четыре
пушки и какие-то органки.
.
233
Козацкия ревучия гармати действовали против панов так плохо, что не причиняли
им никакого вреда, а от их мелкой стрельбы поле покрывалось козацкими свитками,
„точно белым сукномъ“. По реляции Осинского, Кривонос бежал от Случи
„безстыдно".
Но у смелых бойцов за боязливую братию было мало хлеба и фуража, а боевые
силы их убывали с каждым боем. Князь Вишневецкий послал в сенат, от 80 (20) июля,
коллективное письмо, подписанное главными его соратниками. То были: киевский
воевода Януш Тишкович, коронный стражник Самуил Лащ, обозный Великого
Княжества Литовского Самуил Осинский и брацлавский подсудок Криштоф Тишкович.
Читателя поразит странное обстоятельство, что знаменитый банит Лащ Тучапский
попал в число представителей польского патриотизма... „Так нйша пич печё“, могли бы
сказать малорусскою пословицей Поляки. По смерти Станислава Конецпольского, пап
Лащ, правая рука его в борьбе с соседями, без которой не обходилась панская
колонизация, а также—в отражении Татар и в обуздании Козаков, должен был бежать
от киевской шляхты, окружившей его дом с приговорами трибунала в руках, и
скрывался в магнатских домах от преследования закона, то есть от своих врагов. На
сейме 1646 года о Лаще ходатайствовали в Посольской Избе, по обычной
