— Ты понимаешь, что ты сделал со мной? — укоряла его Элла тихим голосом.
— Я ничего с тобой не делал. Я увлекся тобой. И то, что мы сделали, сделали мы оба. Ты должна понимать это. Я ведь не применял силу. — Он улыбнулся и коснулся ее руки. — Это было одно из тех самых благих намерений, которыми вымощена дорога в ад. Ты или прощаешь меня, или не прощаешь.
— Только ад этот мой, а не твой. — Элла отдернула руку. — Но и тебе он аукнется. Я никогда не прощу тебя.
— Это твое право, — сказал Костя. — Будет нужна помощь, звони. Я тебя люблю.
— А я тебя проклинаю! — крикнула она в уже затворившуюся за ним дверь.
В больницу он больше не ходил. Но для них с Диной начался маленький ад. Элла звонила и домой, и на работу — причем обоим. Кто бы ни подошел к телефону, она начинала рассказывать историю соблазнения ее «вашим сотрудником», или «вашим мужем», или «мужем вашей сотрудницы». А Косте она всегда задавала один вопрос:
— Ну как ты, счастлив?
— Счастлив, — отвечал он. — И тебе искренне желаю счастья.
— Ну-ну… — говорила она и вешала трубку. Скоро и на кафедре у Кости, и у Дины в лаборатории научились отвечать на ее звонки:
— Мы вам искренне сочувствуем.
И это сработало — она перестала звонить.
Но первое время Костя не находил себе места. Дина успокаивала его и напоминала, что за любой поступок приходится отвечать, нужно пережить эту напасть, и, если он сейчас начнет изматывать себя чувством вины, это плохо кончится для всех.
— Молись, это все, что мы можем.
— Я не умею молиться.
— Значит, просто говори: «Элла, я желаю тебе исцеления, радости, любви…» или чего-то, что ты можешь ей пожелать. Потом мысленно пошли ей это послание и верь, что, так или иначе, она его получит.
* * *
Иногда Дине казалось, что после этой истории с Костиной шальной влюбленностью и ее отчаянным экспериментом их любовь, их доверие, их понимание только возросли и окрепли.
Прошел почти год после того, как Дина обнаружила злосчастное пятно розовой помады на рубашке Кости.
Была суббота, ленивый день — это название мгновенно укоренилось в семье с подачи Гоши. За окнами стояла поздняя весна, и даже в пасмурные дни в этом невозможно было усомниться: непрекращающийся с утра до ночи птичий гомон в раззеленевшихся кронах старых деревьев, заполнивший двор-колодец, не позволил бы этого ни на миг. Но сегодня было ясно, и плотные шторы, надежно оберегавшие сон обитателей спальни, едва сдерживали напор солнечных лучей.
Дина потянулась сладко, до боли в суставах, и обнаружила, что она одна в постели. Наверное, Костя отправляет Гошу в школу, решила она и улеглась поудобней, чтобы понежиться еще немного в остатках сна. Дина знала, что Костя придет разбудить ее или поваляться вместе с ней до полного пробуждения. Скрипнула дверь.
— Гошка в школе? — спросила она вошедшего Костю.
— В школе.
Она сбросила с себя одеяло и подалась к нему, стоящему в изножье с загадочной улыбкой и с руками за спиной, распахнула халат и приникла лицом к его обнаженному телу.
— Стоп-стоп-стоп! — принялся уворачиваться Костя от Дининых ласк. — Погоди. Рано еще.
Он раскинул руки в стороны, и Дина увидела в одной букет белых роз, а в другой бутылку шампанского. Она удивленно замерла и ждала объяснений.
Костя смущенно протянул ей розы:
— Пятнадцать лет, как-никак.
Дина с визгом упала на постель и заболтала в воздухе ногами. Костя скинул халат и присоединился к ней. Потом он открыл свою тумбочку, достал оттуда два старинных бабушкиных хрустальных бокала и маленькую бархатную коробочку. Дина наблюдала за Костей с восторгом, которого не могла скрыть.
В коробочке лежали две маленькие сережки с бриллиантами в форме капли. Когда они были пристроены на подобающем месте, Костя тронул кончиком пальца искрящуюся капельку на мочке Дининого уха и поцеловал Дину.
— Видишь, я больше не спрашиваю, можно ли тебя целовать.
* * *
Дина коснулась уха — она в этих же сережках. Ну да, они же были с Костей при полном параде… А первые года два она их почти не снимала.
И только однажды Дине стало неловко за то, что она в бриллиантах…
Вера
Как-то, зайдя после работы в гастроном, Дина уловила краем глаза смутно знакомое лицо. Толпа тут же поглотила его, но Дина приметила голубую вязаную шапку с широким отворотом, которую женщина безрезультатно пыталась удержать на лбу, а та сползала и сползала на самые брови. Отстояв в очередях и сделав покупки, Дина пробиралась к выходу и нос к носу столкнулась с этой шапкой…
— Вера? — неуверенно произнесла она.
Женщина подняла на нее изможденный взгляд:
— Турбина?.. Динка? — Она вмиг оживилась, и не осталось сомнений в том, что это та самая Вера, только изрядно измотанная и сдавшая за последние пятнадцать лет.
Они, не сговариваясь, протиснулись в пустое пространство за раскрытыми стеклянными дверями и поставили тяжелые сумки на узкий низкий подоконник. Только тут Дина заметила Верин большой живот, едва умещавшийся в не предназначенное для него зимнее пальто.
— Вот это да! — воскликнула Вера и не стала вдаваться в подробности, что она имела в виду: неожиданность встречи, Динину внешность или что-то еще.
— Вот это да! — повторила Дина. — Ты спешишь? Может, зайдем ко мне?.. Я тут рядом.
— И не погнушаешься? — спросила Вера в своей обычной манере. — Такая вся шикарная… И в брюликах…
— А ты все та же язва! — засмеялась Дина. — Нет. Не погнушаюсь. Стереги сумки, я в кондитерский. Тебе торты не противопоказаны? — И она нырнула в водоворот толпы, пристроившись к потоку входящих в магазин.
Пока Дина готовила чай, Вера осматривалась в квартире. Ее восклицания состояли по большей части из непечатных выражений, что Дина сразу отметила, но не стала акцентировать на этом внимания, пропуская их мимо ушей. Даже если этот лексикон на самом деле присущ Вере, то здесь она употребляет его отнюдь не потому, что не может отказаться от него. Скорей всего, это была защита. Притом что на нее никто не нападал и нападать не собирался — и сама Вера это прекрасно понимала. Защита загнанного в угол существа, демонстрировавшего всем и каждому — а по сути и в первую очередь себе — свою независимость и неуязвимость.
— Значит, вот так ты, Турбина, и живешь! — сказала Вера, размешивая в чашке сахар. — А чё брюлики-то сняла? — Она заметила, что на Дине уже нет сережек. — Боишься, что сорву с тебя? — И она криво усмехнулась.
— Не говори глупостей, — сказала Дина, но ей стало неловко за свой не менее глупый поступок, который она мотивировала тем, что лучше будет не раздражать Веру и снять сережки. — Вот так, Вера, и живу. А ты как живешь? Это у тебя второй? Или первый? — Она кивнула на Верин живот.
