Читаем без скачивания Не бойся друзей. Том 2. Третий джокер - Василий Звягинцев

Поднятый на борт, труп оказался коммодором «ХМН»[75] Крэббом, широко известным в узких кругах водолазом-диверсантом, награждённым за разные похожие дела Крестом Виктории. Скандал разгорелся неслабый, англичане отмазывались единственно тем, что капитан за неделю до того взял отпуск и в нерабочее время, для общего развития, решил посмотреть, какие у нового русского крейсера винты. Винтов за двадцать лет службы не видел, так заинтересовался, что на свои деньги частную подводную лодку нанял, поскольку надводных судов в окрестностях крейсера вахта не обнаружила.

Наши утверждали, что англичане банально минировали крейсер, но разрешения на подводно-спусковые работы для проверки, не осталось ли чего интересного на дне, естественно, не получили. Спорили долго, но кое-как спустили дело на тормозах[76]. Российским морякам, естественно, правительство вручило ордена, включая наиболее непричастных, британцам своё — смолёные фитили до самой диафрагмы.

Осадочек, как в известном анекдоте, остался. Симпатии у флотской братии друг к другу не прибавилось, но и столь наглых выходок с тех пор не повторялось. Русские — они же ненормальные, как с ними дело иметь? Кому ещё в голову придёт после отбоя за борт ручные гранаты бросать, которых на флотах вообще на вооружении не имеется?

В силу всего вышесказанного, события, начавшиеся тремя неделями позже дня принятия «окончательного решения», особого удивления вызвать не должны. Слишком долго висело на стене пресловутое «чеховское ружьё».

Как раз посередине треугольника, двумя углами которого являлись Азорские острова и острова Мадейра, а третий находился чуть юго-западнее буквы «А», третьей в надписи на карте — «Атлантический океан», случилась столь желанная всеми «провокация».

С веста, от берегов Америки, из Норфолка шёл двенадцатый оперативный отряд, непостоянная боевая единица, экстренно составленный из четырёх российских лёгких океанских разведчиков (они же — «истребители торговли») типа «Аскольд»[77]. Их сопровождали четыре «Новика»[78] и небольшой эскортный катамаран-гидроавианосец «Гайдамак», несущий до десятка двухместных штурмовиков-разведчиков «КОР-5»[79], летающих лодок катапультного запуска.

Штурмовиками, впрочем, их обозвал сгоряча кто-то из давнишних адмиралов, которому требовалось срочно отчитаться о неуклонном росте морской мощи государства. Что там от штурмовика, кроме возможности летать и стрелять по цели сверху вниз? Бронирования ноль, носовая двадцатимиллиметровая пушка, спаренный пулемёт «ДШК» в кормовой турели и пятьсот килограммов противолодочных бомб или акустических буев на подкрыльевой подвеске. Разве что вражеские пароходы-прорыватели блокады пугать. И скорость смешная — четыреста пятьдесят километров в час. Ни от кого не убежать и никого не догнать, кроме старых поршневых транспортников и морских вертолётов. Но зато, если доведётся вражескую лодку в надводном положении засечь, — верный ей конец! А как разведчик вполне хорош — может забираться на высоту в двенадцать километров и болтаться там до полусуток, неуязвимый для зениток и истребителей противника и видящий всё вокруг на сотни миль.

Отряд под командой контр-адмирала Дукельского возвращался согласно приказу о готовности номер один из Джексонвилла в Хайфу для укрепления боевой устойчивости Средиземноморской эскадры, которая в случае возникновения «конфликта» должна была вести боевые действия от Гибралтара до Суэца, предполагая нейтралитет со стороны французов и итальянцев.

В течение двух с лишним часов отсутствовала связь на средних и коротких волнах, и это тревожило адмирала. Корабли внутри ордера легко могли переговариваться на УКВ, но не бралась ни Хайфа, ни даже гражданские радиостанции Европы. Такое впечатление, что от полярного круга до экватора протянулся сплошной грозовой фронт. Америка ловилась свободно, но для того, чтобы выходить на военно-морского агента[80] в Вашингтоне, адмирал пока оснований не видел.

Корабельные радиолокаторы тоже «ослепли», что было ещё более странно, и Дукельский нервничал. В случае внезапного налёта бомбардировщиков с чужого авианосца отряд мог полагаться только на зоркость сигнальщиков и выучку расчётов зенитной артиллерии.

Поэтому адмирал постоянно держал в воздухе по три «КОРа», способных контролировать море в радиусе двухсот миль, и сменял дозоры каждые четыре часа, чтобы не переутомлять экипажи. Авиационного бензина американцы по дружбе залили полные танки, до Хайфы должно было хватить.

Начальник штаба капитан второго ранга Азарьев ему, кстати, заметил по этому поводу:

— Уж больно янкесы перед выходом любезны были. Выпили с нашими от пуза, горючки дали, в мастерских и на складах, как родных, ублажали, без всяких ведомостей…

— Да такой уж они народ. Я с ними и раньше общался. Примут за своего, даром всё готовы отдать, совершенно по нашему принципу: «Ты меня уважаешь?»

— Не совсем так, Геннадий Аполлонович, — сказал Азарьев, — я в Штатах тоже не первый раз. Год в Филадельфии просидел, когда «Боярин» ремонтировали. Вчера они держались так, будто на войну нас провожали, только не имели права об этом сказать. Как ты знаешь, я людей на рюмку-другую раскручивать умею. Мне один их коммандер, в порыве дружеской откровенности сообщил, что от серьёзного парня из госдепа на днях такую сентенцию слышал: «Наверное, скоро война. Мы будем помогать России, если станет выигрывать Англия, и поддержим Англию, если станет побеждать Россия. И пусть они убивают как можно больше!»

Говоря это, Азарьев выглядел взволнованным и даже расстроенным. Американцы, видно, ему своими человеческими качествами импонировали, и такая степень цинизма его вывела из себя.

Дукельский давно был чужд всяких иллюзий и эмоций, касающихся любой политики, хоть внутренней, хоть внешней. Человек, дослужившийся хотя бы до одного «чёрного орла»[81], смотрит на жизнь иначе, чем обер- и штаб-офицеры.

— Вас это так расстроило, дорогой Коленька?

Он назвал капитана его училищным прозвищем, по срокам выпуска их разделяло всего четыре года, старший гардемарин Дукельский был в роте у кадета Азарьева вице-фельдфебелем, но с чинами по-разному вышло.

— Все они одинаковые сволочи. Немцы — чуть меньше, чем другие, и то потому, что тайных эмоций при себе долго держать не могут, отчего выглядят несколько более порядочными… Стой, стой, — прервал он интересный разговор, раньше сигнальщика увидев «КОР», на полном форсаже (отчего за выхлопными трубами тянулись жгуты синеватого дыма) появившийся из дымки на правом крамболе флагмана. Не отказал себе в удовольствии сообщить вахтенному начальнику, что он думает о его родственниках и родственницах применительно к исполнению лейтенантом своих должностных обязанностей и вообще к организации службы на крейсере.

— Что-то торопится летун, — вернулся адмирал к первопричине своей импровизации. — Не иначе «донос на гетмана-злодея царю Петру от Кочубея». — Дукельский с юных лет любил выражаться витиевато, языком аллюзий и ассоциаций.

Через несколько минут «КОР» виражом зашёл с кормы, строго вдоль диаметральной плоскости крейсера.

Летнаб[82] был опытный, сбросил алюминиевый пенал, приторможенный длинным парашютом-стабилизатором точно на шканцы, едва не попав прямо на ходовой мостик. Значит, и на самолёте рация не работает. Убедившись, что донесение достигло цели, самолёт развернулся в сторону «Гайдамака», догнал катамаран и аккуратно притёрся к палубе, затормозил с пробегом на треть короче штатного. При хорошей подготовке пилота амфибийное шасси позволяло «летающей лодке» такие вещи, хотя посадка на воду в нормальной обстановке считалась предпочтительнее. В бинокль было видно, как пилот что-то докладывает руководителю полётов, потом обменялся несколькими словами с экипажем готовой к взлёту машины. Совершенно как в известном анекдоте про рыбаков и командира подводной лодки указал рукой направление, и второй разведчик, с бортовым номером «Г-217», выброшенный катапультой, ушёл на норд-ост, быстро набирая высоту.

За это время подобравший пенал матрос передал его вахтенному мичману, тот взбежал наверх по шести трапам, вручил футляр с донесением вахтенному начальнику, и, наконец, через флаг-капитана тот попал в адмиральские руки.

— Лётчика и летнаба ко мне, — бросил вахтенному лейтенанту Дукельский, разобрав коряво (на коленке) написанное карандашом на листе непромокаемой бумаги. Тот, всё ещё осмысливая полученное ранее внушение, стремительно кинулся распорядиться насчёт катера.

В ожидании прибытия пилотов адмирал принялся отдавать приказы по отряду.

Крейсера — флагманский «Аскольд» на левом фланге, вправо от него «Фельдмаршал Кутузов», «Адмирал Сенявин», «Князь Дмитрий Донской» — начали развёртывание из кильватера в строй фронта, одновременно прибавляя ход до полного. «Новики» попарно выдвигались на фланги, обозначая охват предполагаемого района боевых действий. «Фидониси» и «Гаджибей» слева, «Калиакрия» и «Корфу» справа. Все четыре — эсминцы последней, «Ушаковской серии», поименованной в честь побед адмирала Ушакова, самые новые и на этот момент — сильнейшие в мире в своём классе. Они, относясь скорее к классу артиллерийских «дестройеров», чем классических торпедных кораблей, несли тем не менее кроме семи (одна лишняя, поставленная вместо кормовой 100-мм спарки) 130-мм пушек ещё и по три новейших пятитрубных торпедных аппарата калибра 610 мм вместо обычных на русском флоте 533-х. Их электроторпеды шестидесятиузловой скорости имели дальность хода 20 миль, при массированной залповой стрельбе могли поразить противника на пределе действительного артиллерийского огня, а ночью, когда комендоры не могут корректировать огонь по всплескам, — гораздо дальше и вернее пушек.