Петров, честный и благородный человек, но примерно упрямый в своих только распоряжениях, ничего не видал и ничего знать не хотел, кроме дел своего отделения, а по другим все подписывал не читая. У себя же иногда грешил, но без всяких корыстных видов, а единственно по упрямству и капризам своим (ему было поручено вместо меня произвести освидетельствование имения Перрена, оцененное в 350 тыс. рублей, поступившее в 1824 г. в казну и ни разу не давшее даже 7000 рублей ассигнациями дохода!).
Фатьянов, зять Перрена, – большой краснобай, обладавший большим даром слова, но еще большей леностью. О каждом предмете умел вести речь по нескольку часов и не сказать ничего. Специальность же его состояла в том, что огромные счеты и расчеты по контрактам, весьма часто основанные лишь на одних фикциях, обделывал прочно, гладко, без малейшей задоринки, в самое короткое время. Перрен умел им действовать на других.
Трохимовский – честный и благороднейшей души человек, но подверженный губительной страсти запоя. Вел дела в своем отделении так, что если напьется замертво и уснет, то уже нет средств по его отделению спустить ни одной бумаги, которые с умыслом раскидывал так, чтобы никто не мог добиться толку. Проснувшись, хотя еще пьяный, находил тотчас, что спрашивали, и сочинял, что нужно было, экспромтом, безошибочно. Отрезвившись, соблюдал приличие и скромен был, как красная девица. Во хмелю был циник в самом большем размере и выкидывал часто весьма дерзкие и неприличные фарсы, иногда довольно остроумные. Так, например, при себе, в департаментской типографии, велел отпечатать ярлык с надписью «Депо дураков» и прибил оный на дверях присутствия военно-ученого комитета. Когда Гореву дали Владимирский крест, то Трохимовский пришел к нему в отделение, выпросил у него этот крест на время, отыскал черного щенка, тайно притащил его в присутствие, надел на него крест и посадил на стул Горева.
В одно утро, одевшись в мундир с орденами, при шпаге, в шляпе, Трохимовский без исподнего платья прошел несколько раз по главной аллее Летнего сада и отправился далее по мосту, через Неву, чуть-чуть не попавшись в таком одеянии государю Александру Павловичу, ехавшему с Каменного острова, но, к счастью, был остановлен и спрятан полицейским чиновником. Выше сказано было, как он любил распоряжаться бумагами в своем отделении, но пьяная страсть кидала его иногда и на чужие дела в том же роде. Один раз случилось, что он собрал множество чертежей, табелей, положений, планов и других бумаг, присовокупив к ним на большом листе бумаги рисунок весьма нескромный и совершенно неприличный, пьяного своего изображения; распорядился всю сию разнородность, подобранную по отделениям, переплесть в типографии в хороший корешок и таковой сборник положил на стол в общем присутствии. Обстоятельство это оставалось несколько лет сокрытым, как один весьма важный случай через меня указал на эту шутовскую проделку. При вторичном моем вступлении на службу в департамент, рассматривая ведомости о крепостных лафетах, я доложил директору, что в Свеаборге положено содержать по новому штату крепости не 2000 орудий, как прежде, а только 510. Из этого завязался между мной и директором спор, ибо тот утверждал прежнее число. Когда я сказал ему, что за время моего прежнего служения в департаменте я видел сам подлинный план за подписью генерал-инспектора инженеров великого князя Николая Павловича, где в подробности изъяснено новое назначение орудий и надписано о высочайшем сего утверждении, директор, озабоченный таким непростительным промахом департамента, не переставал все-таки сомневаться на том основании, что подлинный план, составляя государственный секрет, не мог бы пересылаться так легко и храниться в артиллерийском, когда должен непременно находиться в инженерном департаменте. Когда я стал утвердительно повторять мое показание, он приказал мне отыскать этот план и, никому не сказывая, показать ему. Я бросился в чертежную и по описям нашел план, но налицо его не оказалось. Пошли суматоха и розыски. К счастью, пришло мне в голову, что я план видел когда-то в руках Трохимовского, обратился к нему, едва успевшему отрезвиться. (Не только в этом виде, но даже и в пьяном он мне оказывал явное уважение.) Он сознался, что, точно, план был в его руках, но что, к сожалению, с летами память его начала слабеть, и так как дело это давнишнее, то он решительно не припомнит, куда он его девал. Напав на след, я машинально пошел в общее присутствие и раскрыл переплетенный фолиант с надписью: «Чертежи крепостных лафетов, на подвижных платформах», и, конечно, тотчас нашел план, с приложением и прочих рисунков. Порядок – истинно прекрасный в высшем присутственном месте! Ежедневно рассылают десятками выговоры и замечания другим местам и лицам, чинами выше самого председателя, а тут, под самым носом, бог знает что творится!
Начальником чертежной был действительный статский советник Сен-Жорж,[359] эмигрант. Ежедневно являлся в свое отделение в 8 часов утра, сидел, не вставая со своего места, до 3 часов пополудни и во все время едва ли, бывало, скажет два, три слова. Кроткий и хороший человек. Рисовал превосходно. Прослужил на этом месте более 40 лет, умер, не оставив семье куска хлеба.
Часть XVI***1824–1826
Ревизия по артиллерийскому департаменту. – Заказы орудий для крепостей Царства Польского. – Столкновение с начальством. – Письмо к великому князю Михаилу Павловичу.
Когда Гогель изъявил свое намерение испросить мне оклад жалованья, то на другой день явился ко мне в отделение Горев и, заведя сперва разговор о совместных делах, обратился потом к просьбе – смягчить мое внимание по делам Швензона, который уже так запутался, что никаких средств не видит, как выйти в отставку, и что будто бы в этом все меня одного обвиняют. Окончил тем, что если я не хочу и не буду ладить с другими, то, несмотря на то, что Гогель «наружно» будет действовать в мою сторону, я решительно никогда и ни в чем не успею. Такая откровенность заставила меня невольно улыбнуться, а на третий день я уже удостоверился в справедливости слов Горева. Министр мне отказал не только в жалованье, но даже не изъявил своего согласия на мое утверждение в должности начальника отделения.
Между тем полковник Жуковский уже восьмой месяц продолжал свою ревизию по департаменту и, сидя в одной комнате со мной, часто обращался ко мне с вопросами о моих критических разборах на его замечания; во многом соглашался со мной, повторяя, что во многом отдает мне справедливость, ибо он дело свое делает как судья, а я поступаю как благородный адвокат департамента и часто, к его (Жуковского) невыгоде, весьма красноречиво и дельно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
