Придя по обыкновению в тот день в департамент утром, в 8 часов утра, удержав в душе моей тревожившее меня волнение, но с наружным хладнокровием, я ожидал: что будет? Все, кроме моих, встретили вице-директора с благодарениями, и я нарочно пошел с ними в присутственную залу. Хладнокровие Гогеля в этот раз превзошло мое. Ни улыбки за благодарность, ни вида огорчения за сатиру, и все пошло по обыкновению. Одно заметил я, что рапорт мой содержался в большом секрете.
Прошло дней семь, и, не видя никаких результатов начатому, я решился, застав Гогеля одного, спросить: что мне делать и что он полагает учинить с моим рапортом? Вот его буквальный ответ:
– Вы считаете, что вы хорошо сделали, подав мне рапорт, я этого у вас не оспариваю. Что же я буду делать с ним – предоставьте мне уже на мою волю!
Когда я ему возразил, что не хотел бы сам просить великого князя, но теперь вынужден к тому и с терпением буду ждать еще неделю Гогель добавил:
– Зачем же ждать? Вы великого князя могли просить вчера, сегодня можете, завтра, наконец, сейчас, если угодно, – это ваше дело, а не мое!
Возвратясь домой, я написал частное письмо на имя его высочества и на другой день утром отправился к нему во дворец, где отыскал шталмейстера Дивова, сослуживца моего по гвардии и у которого я прежде ни разу не был. Я просил его, чтобы он мне сказал, кто домашний секретарь у его высочества, ибо я хочу ему подать частное письмо. Дивов отвечал:
– Я! Но от тебя частного письма принять не могу. Тебе должно его передать через Перрена.
Удостоверив Дивова, что в моем вопросе не было умысла, что я точно не знал и не мог вообразить, чтобы шталмейстер и домашний секретарь его высочества было одно лицо, объявил, что через Перрена идти не хочу и, не взирая на угрожающее мне бедствие, предпочитаю его уничтожить. Дивов принял во мне самое искреннее и непритворное участие, как старый товарищ; стал меня расспрашивать, что так сильно меня огорчает и почему не доверяюсь я Перрену. Сорвав печать с приготовленного письма, я прочел его Дивову. Там я излагал вкратце, не касаясь никаких дел, все перенесенные мной огорчения и просил великого князя быть ко мне милостиву – употребить меня на службу, куда ему будет угодно, но только, не отлагая, выпустить из департамента; в дополнение рассказал я другие подробности, меня тяготившие.
– Письма твоего я принять никак не могу, – отвечал Дивов, – но его высочество так ко всему внимателен и справедлив, что, если случай дозволит, я могу передать ему разговор наш вполне, согласен ли ты на это?
Слезы на глазах были моим ответом.
Едва я вернулся домой, как прискакал из дворца верховой с требованием, чтобы я немедленно прибыл к Дивову. Предчувствуя, в чем дело, я захватил с собой гербовую печать, поехал к Дивову, и вот что он мне передал: едва я вышел от него, в другую дверь вошел к нему великий князь, и Дивов, находясь под впечатлением моего рассказа, не преминул ему тотчас передать, но передать в совершенстве. Его высочество похвалил Дивова, что он отказал мне в приеме письма как жалобы, которую не иначе он может принять, как в форменном порядке; приказал ему, однако же, объявить мне, что если я частно хочу писать к его высочеству, то могу сие не только теперь, но и всегда делать, но только простым письмом и с обыкновенным адресом и чтобы Дивов такие письма, как частные, сейчас бы, не распечатывая, передавал по адресу.
Растроганный до глубины души таким снисхождением, не выходя из покоев, у Дивова, я написал несколько строк, смысл которых заключался в следующем: что в департамент привела меня воля его высочества и она только до сего времени одна меня там удерживала. Мои правила так несообразны с укоренившимся образом действия еще до меня, что для настоящего времени и для будущности, кроме неприятного, я ничего не вижу и не ожидаю, а потому прошу одной милости – освободить меня от сего рода службы… Передав это письмо запечатанным Дивову, я прибавил: если это письмо попадет к Перрену, то это уже будет для меня последнее несчастье, и просил так передать его высочеству.
На следующий день в мое отделение пришел Перрен, и я тотчас догадался, что виной тому. Вынув из-за мундира письмо мое, сказал:
– Его высочество изволил лично подчеркнуть карандашом неприятности и приказал сейчас же мне отправиться к вам, расспросить лично о неприятностях и завтра поутру передать ему, что вы скажете, ничего не утаивая.
Множество случаев в жизни моей служат доказательством, что при всяком кризисе вместо робости в душе моей возрождается какая-то самоуверенность, твердость, доходящая почти до дерзости, и тогда обилие слов вырывается из души моей. Первыми словами, которыми я встретил приветствие Перрена, были:
– Я просил великого князя мое письмо не отдавать вам в руки. Мои дела и ссора идут с теми, которые всегда пользовались и пользуются вашим покровительством. Но дело сделано, а потому, извольте, расскажу все, что у меня на душе.
Разговор наш, в котором несколько раз задевалось самолюбие Перрена, продолжался около двух часов, и он его закончил следующим:
– Вы, Иван Степанович, говорили с таким жаром и так много на мой счет, что если бы я и желал передать все ваши слова его высочеству, ей-богу, не был бы в состоянии, да и сомневаюсь, чтобы он тогда поверил точности слов и выражений ваших. Не смею вас затруднять, ибо выполняю волю великого князя переговорить с вами, но вы бы меня облегчили, да и себя успокоили, если бы составили записку в том же самом смысле, как шел наш разговор, и я бы ее прочел его высочеству, без утайки.
– Согласен. – Сказал я, и в 10 часов вечера записка моя пошла к Перрену.
Когда я пришел на другой день в департамент, то узнал от преданного мне чиновника, что уже в общем присутствии сидят Гогель и все начальники отделений. Рапорт мой и еще какая-то записка (как я после узнал, копия с данной Перрену, ночью снятая, а к утру доставленная Гогелю) находятся там же, и приказано никого не впускать в залу без доклада; а если можно, то всем отказывать. Конклав просидел до 4 часов и разошелся пасмурно. На другой день с утра та же самая история, но в 2 часа вызывают меня в присутствие, и Гогель, держа в руках мой рапорт, сделал мне пять вопросов, – с видимой целью смешать меня, – но которые только дали мне возможность удостовериться, что если не подлинная моя записка, то точная с нее копия – в руках его. Получив от меня короткий ответ, разрешил выйти, и на следующий день он по всем предметам моего рапорта, кроме пяти словесно отобранных ответов, потребовал дать дополнительные объяснения. В этот день все чиновники моего отделения по особому представлению военного министра получили денежное вознаграждение и с признательностью благодарили меня «за жертву собой». Зная всю хитрость и злобу враждующих ко мне, я взял предосторожность при объяснениях на письме присовокупить и данные мной ответы на словесные вопросы…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
