Читаем без скачивания Мертвец - Эдуард Веркин

Картошка разрослась хорошая, а пикник удался ниже среднего. Папаша чересчур рьяно взялся за шашлык. Шашлык делать он не умел, мясо горело, а то, что не горело, получалось сырым. К тому же они не купили нормального мяса, ни баранины, ни свинины, — купили окорочка, замариновали их и принялись жарить. Всем известно, что из окорочков получаются дрянные шашлыки. Невкусные. Зачем вообще было затевать всю эту семейную идиллию?

Освободился я только после обеда, даже ближе к вечеру.

И сразу отправился к музею.

Музей уже не работал, на информационном стенде висело объявление. Экспедиция должна была состояться в следующую субботу.

В следующую, совсем скоро. А потом они ещё поедут к курганам. В августе. Будут искать золото скифов и купаться в море. В глубоком Чёрном море, — говорят, оно пахнет сильнее всех остальных морей.

Но в объявлении про это ничего не говорилось. Зато там имелась специальная графа, поле для вписывания фамилий желающих, зудящих метеорито-исканием, и успели вписаться уже семь человек. Катька Родионова была, само собой, первой.

Я хотел что-нибудь нехорошее сделать, приписать к её фамилии что-нибудь дурацкое. Чтобы получилось такое, к примеру: Родионова-Кадык или Родионова-Сикосьнакось. Но вдруг я подумал, что на самом деле я совершенно этого не желаю.

Мне всё равно.

Я улыбнулся и отправился домой. Остановился возле ларька с мороженым. Купил две штуки, съел на месте, купил ещё две штуки, съел.

Рядом стояли две баторские девчонки.

Я их не знал, но то, что баторские, не сомневался: они в костюмах спортивных были. Девчонки смотрели на меня с интересом, но без удивления, баторцы вообще мало удивлялись, они как спартанцы — не удивляются и не спрашивают. Стояли, рубали шоколадное мороженое по семь пятьдесят в стаканчиках, тоже, кстати, по два стаканчика держали, один — в правой, другой — в левой. И облизывали тоже от каждого — по очереди. Старый приём, чтобы, если ещё кто подвалит, не угощать — вряд ли кто захочет обслюнявленное мороженое. Это как в столовке: чтобы, пока ты бегаешь за компотом, не сожрали котлету, надо на неё плюнуть. Тогда точно никто не покусится. Кроме Вырвиглаза, Вырвиглаз умеет ловко срезать верхнюю заплёванную часть. Он — настоящий баторец. По духу.

Я стоял возле ларька, хрустел, наслаждался воскресеньем. Эти две туберкулёзницы о чём-то своём трещали, сначала я не слушал, а потом, конечно, прислушался.

— Опять по доске? — спросила одна.

— Ага. Что за дураки? Этой истории про гараж и доску сто лет уже, а они всё равно лезут и лезут, придурки…

Баторки захихикали.

— Этот лысый, я его вчера на Дне города видела. Смешной.

— Только тогда он был волосатый. Такой волосатый, как хиппарина.

Они опять засмеялись.

— Да я тоже видела. Я тогда как раз на тумбочке стояла. А мне вообще стоять надоело, я в нишу залезла и сплю помаленьку. Потом вижу — крадётся по коридору прямо к нашей палате. Я никого вызывать не стала, пусть, думаю, крадётся, наши выдры как проснутся, они ему сделают. А этот волосатик крадётся, крадётся. Подошёл к двери и стал в скважину смотреть. Тупак?

— Тупак, — согласилась её подружка. — Как и все другие.

— Вот и я говорю. Он смотрел в скважину, смотрел, а потом вообще слушать стал. Не знаю, чего он там выслушал, но вдруг как дерганётся от двери. А морда вся перекривлена, испугался, как белка. И на тую наткнулся. Прямо харей! И всю харю себе расцарапал.

Девчонки захихикали.

— На туе ещё с Нового года игрушки битые, так он в них прямо влез! Как заорёт! Ну, вообще всё…

Девчонка вдруг замолчала и стала глядеть куда-то в сторону столовки. И вторая тоже стала туда смотреть, будто они видели то, чего не видел я. Наверное, с минуту смотрели, потом продолжили болтать:

— Ну да, этот дурак волосатый… Рожу расцарапал и как рванёт по коридору. И на бидоны напоролся! Звону на весь этаж, все проснулись, высовываться стали, а этот дохляк в окно высигнул…

Дальше было уже неинтересно. К тому же дальше я знал, что там будет. Эти чучундры стали рассказывать, как во всём баторе возник переполох, все побежали в лес охотиться на нарушителей покоя, а они вдвоём остроумно спустились в кухню и сожрали большущую варёную курицу.

Я дохрустел стаканчиком и поковылял домой. Улица Советская радовала пустотой, как всегда в воскресенье. Я брёл домой, пинал жестяную банку, она подпрыгивала и в конце концов улетела в кусты.

На перекрёстке с Вокзальной мне навстречу вышел пацан. Не помню уж, знал я его или не знал, да никакой в этом разницы. Пацан такой расхлябанный, что я даже в сторону отодвинулся, чтобы он меня не зацепил.

Я оглянулся и посмотрел ему в спину. На футболке была изображена какая-то полусгнившая личность с вывалившимися глазами и вывороченными зубами, мертвечина. Ну, и надпись. «Убей мертвеца».

Так вот.

Иногда всё лежит на поверхности, а человек долго, упорно отказывается понимать, что ему надо делать. Человек бывает удивительно туп. Тупаком бывает, как эти баторки сказали.

Прямой дорогой я домой решил не ходить, решил погулять. Бродил по улицам и улочкам, даже на стадион заглянул. К дому подобрался почти в темноте, когда уже свет зажёгся. Хотел сразу к себе, однако услышал. Отец и мать сидели на крыльце, разговаривали. Видимо, давно уже разговаривали, здорово пахло табачищем.

— Как он?

— Нормально.

— Нормально?

— Конечно, нормально, — сказала мать. — Нормально.

Пополз дым. Курят. Теперь вместе курят. Они меня достанут, я тоже начну курить, буду как Вырвиглаз.

Они долго курили, висела пауза, так что я решил, что они, возможно, даже и ушли, но тут отец сказал:

— Я думаю, что так нельзя. Это как-то… Нехорошо.

— А что делать?! — нервно сказала мать. — Разве был выбор?

— Не знаю…

— Это самый безболезненный способ. Да и он вроде бы ничего, спокойно воспринял. С этим парнем подружился, гуляют вместе. Даже работают вместе.

Отец промолчал.

— Тебя когда выписывают?

— Не знаю. Лучше мне всё-таки сейчас немножко полежать, сама понимаешь. Потом уже выйду, когда всё успокоится.

— Хорошо. Ты поспрашивал?

Я услышал, как чиркает колёсико зажигалки.

— Я в больнице поспрашивал, — сказал отец, — трое согласились, но много дать не могут, рублей по пятьсот.

— Ну, это нормально. А когда дни рождения?

— В августе и в сентябре. С работы кадровик обещал список подготовить, я думаю, человек десять тоже согласятся. Народ у нас не бедный, клоун на день рождения ребёнка — это как в кино. А как вчера? Как День города?

— А, что День города, — с досадой сказала мать, — Шахов пришёл, говорит, давай повесели детишек. И двести рублей выдал.

— Двести? Да уж… Может, петушков наделать?

— Да у нас все бабки с петушками ходят! Этих петушков по колено. Вот если бы машину для сахарной ваты купить — это да! Я вчера видела такую. Эта машина не очень дорого вообще-то стоит… А я могла бы продавать вату на мультяшных сеансах и в субботу и воскресенье на базаре…

— У нас нет денег, — раздражённо сказал отец, — ты же прекрасно знаешь. Какая ещё сахарная машина? Нет, надо подождать… нужен ещё хотя бы год, через год мы можем…

— Ладно, ладно, — перебила его мать, — не продолжай, всё понятно. Нет так нет. Знаешь, а мне надоело всё это. Очень.

— Придётся потерпеть.

И снова пауза.

— Ничего, — сказал отец. — Сенька у нас расторопный. Подрастёт, откроет похоронную контору «Слащёв и Ко». А это такой бизнес, который актуален всегда. Поможет старикам родителям. А ты, мать, купишь себе сапоги.

Отец рассмеялся.

Ну да, подумал я. Сенька. Сенька им поможет. Сахарную вату. Сахарную вату в гробу. Гроб в сахарной вате. Всё в сахарной вате, а сбоку цветочки.

Сенька им поможет.

— Пишет? — спросил отец.

— Вроде пишет.

И что ты по этому поводу думаешь?

Я осторожно выглянул.

Отец не курил, он ел хлеб. Прямо целую буханку. Держал её в кулаке, откусывал, уже до половины съел. Он так может две съесть, без масла и без чая.

— Думаю, что ничего плохого в этом нет. Я тоже сочиняла. Помнишь?

— Ну да. Повесть про сопротивление в концлагере. Помню, ты даже куда-то её посылала…

Отец снял горелую корку, отправит её теперь на квас.

— В «Пионерскую правду», — сказала мать.

Они вместе рассмеялись. Забавно. Оказывается, мать писала повести про концлагерь и посылала их в «Пионерскую правду». Значит, у меня это семейное.

— Ты не читала? Ну, что он там корябает?

— Нет, — ответила мать.

— Жаль… Он что, хочет писателем стать?

Мать хихикнула. Я спрятался.

— Нет. Всё гораздо проще. И сложней.

— Да?

— Катя Родионова, — мать сделала паузу, интересно бы посмотреть, что она в этой паузе делала, рожи, что ли, корчила? — Катя Родионова как-то сказала, что хочет выйти замуж за писателя. Она сказала, что писатели — самые интересные люди на свете.