Читаем без скачивания Оракул петербургский. Книга 1 - А. Федоров

Долгая историческая беседа исходила от того же автора, – Сергеева. Но теперь она велась уже не в привычных апартаментах при больничном морге, а в купе поезда, наматывающего километры пути на Север. Вагон международного класса приятно покачивался: купе предоставлялось двум попутчикам, – вот и вся босяцкая роскошь. Сергеев знал за собой грех – пристрастие "почесать языком". Он, словно, действующий профессор, усердствовал по части чтения бесплатных лекций для рвущегося к знаниям обывателя. Порой при этом явно переусердствуя.

Но, если на трезвую голову, такие скоротечные повести были более-менее изящными художественными произведениями, нечто похожее на эссе, то выступая под градусом, он зарапортовывался. Как правило, скатывался до социологических обобщений. Порой, рассказчик сильно утомлял слушателей скрупулезным перечислением дат, номеров Псалмов, уточнением авторов длинных цитат. Больше всего он душил слушателей тяжестью научных обобщений. Сейчас был тот самый случай и Сергеев в глубине души досадовал на себя за марантичность и занудливость. Но пьяный ученый, как и в прошлые времена, ничего не мог поделать с пагубной привычкой – со второй натурой.

Собеседником Александра Георгиевича был моложавый, приятной наружности, крепко скроенный и ладно сшитый господин – Аркадий Натанович Магазанник. С ним, со старым знакомым, можно сказать, с однокашником и закадычным другом по Нахимовскому военно-морскому училищу, а затем и Военно-медицинской академии, Сергеев совершенно случайно встретился в вагоне-ресторане поезда. Туда он, как и большинство метущихся душ, отправился сразу же, как поезд тронулся в путь.

Ритуал обычный: принятие "дозы" (лучше коньяку – расширяет сосуды, быстро совеешь), ибо подозревал, что без "лекарства" ему не удастся заснуть. Нарезая лимончик тоненькими ломтиками собственным, абсолютно острым ножом, Сергеев, уже основательно раскатал губу, ожидая восторг превентивного лечения. Вдруг, боковым зрением он заметил улыбающуюся рожу Аркашки, у которого радость в сочетании с огромным, типично еврейским, шнобелем превращалась в нечто особое, напоминающее лик героя старинного романа "Человек, который смеется". Эту особенность еще в морском училище собратья по клану в шутку называли "национальным достоянием". Впрочем, никогда не уточнялось о какой национальности идет речь: русской или еврейской. По своим бойцовским качествам и человеческим достоинствам Аркашка мог дать фору тысяче тех типов, которые гордо именуют себя истинными славянами, а еще хуже, – арийцами.

Сергеев не показал виду, что заметил приятеля, с которым не виделся лет двадцать, – надо выдержать паузу, дать старому диверсанту продемонстрировать умение подкрасться и совершить силовое задержание. За Аркашкой двигался сопровождающий – крупный молодой парень, военно-спортивного вида. Когда счастливый удачей Аркашка собирался скомандовать "руки на голову, лицом к стене, паршивец", Сергеев выхватил из стойки на столе свободный фужер и выставил его перед диверсантом:

– Выпить подано, господин генерал! Команда заждалась! – молвил он, искренне радуясь встрече и тому, что ловко подыграл старому "питону". Так в нахимовском училище называли воспитанников старших курсов, младших окликали "сосами". У суворовцев было другое обозначение: старшие – "кадеты", младшие – "щенки". Кликухи – наиважнейший атрибут жизни всех закрытых коллективов. В академии питоны с кадетами соседствовали, тесно взаимодействовали, выручая друг друга. Это было нелишним, ибо серые армейцы, по понятным причинам, недолюбливали "выскочек", которым все давалось легко и просто: учеба, строевой шаг, спортивные рекорды, красивые девушки.

– Узнаю опытного диверсанта, ты где и когда меня вычислил? – обнимая Сергеева, загоготал Магазанник. У него и в молодости гогот был особым: не поймешь кто его издает – сидящий внутри разгневанный петух, или – приятно рыкающий леопард. Теперь же, с возрастом, появились в голосе модальности, явно бандитские.

– Голыми руками не возьмешь старого воина. Как ты здесь оказался, куда путь держишь? Но для долгих дружеских разговоров, пожалуй, нам стоит уединиться у меня в купе. Ты, я вижу уже на правильном пути, сейчас мы усилим свои позиции дополнительными заготовками и двинем ко мне. Нет возражений, господа офицеры?!

Какие могли быть возражения у Сергеева, если при его состоянии встреча с затерявшимся в пучине времени другом… – была истинным подарком судьбы. Нагрузились дополнительной провизией и бутылями, – отправились в обратный путь по вагонам. Оказывается ехали в соседних вагонах, – сопровождающие (их оказалось двое, – второй стерег купе шефа) быстро договорились с проводниками, перетащили вещи.

Сергеев заметил серьезность охраны: один парень оставался "прогуливать" коридор, блокируя дверь хозяйских "хоромов", другой – пока дремал в пол-глаза в соседнем купе.

Магазанник успел поведать о причинах своего исчезновения из поля зрения, – его, не понятно в силу каких грехов, потрясла судьба основательно. Рассказ его был горяч, но подавался с неизменной улыбкой:

– Сан (так звали Сергеева "боевые товарищи"), ты помнишь, что в Военно-медицинскую академию из "питонии" мы с тобой двинули только вдвоем, за что заслужили от начальников остракизм и ковыряние в душах. По их разумению, все нахимовцы должны обязательно идти в подплав – училище имени Ленинского комсомола. Либо в другую "систему", но только принадлежащую кухне ВМФ.

– Мы же с тобой изменили Военно-морскому флоту, а значит оказались откровенным педагогическим браком. Мы – явные придурки, решившие чудо техники – подводную лодку поменять на клистирный кабинет, а общение с межконтинентальной баллистической ракетой с ядерной боеголовкой – на владение поганым скальпелем и пинцетом. То, что бывшие командиры – наши отцы родные – читали на наших лицах признаки явной дебильности, было очевидно уже при получении выходного пособия, документов об окончании ЛНУ ВМФ.

– Помнишь, каким менторским тоном нам объясняли, что зачисление в высшее военно-морское училище идет для нахимовца автоматом, а в медицинской академии придется сдавать экзамены на общих основаниях? Ребята торжественно принимали присягу на старушке "Авроре", там, где мы прожили почти четыре года, драили деревянную палубу, стояли дневальными, мерзли по ночам в кубриках, когда придурок-капраз отключал отопление. – Он, пидор контуженный, видите ли, осуществлял политику вытеснения Нахимовского училища из стен будущего Военно-морского музея.

– Помнится, в минуты недолгих угрызений совести, он исповедался на полубаке питонам, – "Ребята, вы не сердитесь на меня, – я в войну был контужен, выброшен взрывной волной за борт; – теперь не всегда правильно оцениваю обстановку". Лучше бы мы тогда вышвырнули этот куль с дерьмом за борт и врубили бы отопление на полную мощность.

Сергеев подхватил разговор, ударился тоже в воспоминания:

– Помнится, летом он давал пар в радиаторы как раз на полную мощность и мы всей братией с матрасами и подушками выбирались отсыпаться на полубак под легендарную пушку, давшую якобы выстрел по Зимнему. Мне всегда не верилось, что такой выстрел боевым снарядом возможет: даже очень пьяные матросы и безмозглые комиссары не могли не очароваться красотой Петрограда!

– Мы с тобой, Аркаша, устраивались у самого якорного клюза по правому боту. То была, практически, самая высокая точка на корабле.

– Зато какие замечательные, волшебные белые ночи мы встречали на верхней палубе старушки Авроры. Тогда уже зацветала сирень и пели птицы. Парочки влюбленных бродили по Петровской набережной, совращая своим примером загадочных моряков. Но мы-то знали, что еще возьмем свое, – надо только закончить успешно "систему"!

– Где-то, около четырех-пяти утра нас будили первые лучи солнца, блестел вдалеке, впереди, пузатый купол Исаакиевского Собора, левее – игла Адмиралтейства, а справа – шпиль Петропавловской крепости. Медленно из тени выступал голубоватый фасад нашей питонии с грустными корабельными пушками у главного входа.

– Но, самое главное, – душа и тело были переполнены молодостью, азартом, страстью и уверенностью в то, что нас ждет замечательная, интереснейшая жизнь. А все самые замечательные женщины мира обязательно,… без всякого сомнения, распахнут нам объятья!

– Сама жизнь провоцировала нас на неуставные выходки – например, самоволку к любимым феям. Помнится, Аркаша, мы срывались в ночные рейды с тобой вдвоем, но от памятника "Стерегущему" расходились в разные стороны. – уточнил Сергеев. – Дух индивидуализма и здесь разводил нас по разным дорогам!

– Но Бог нас миловал, – у нас хватило ума сдать выпускные в Нахимовском училище, а затем вступительные во ВМОЛА им. С.М.Кирова экзамены на отлично, – и мы выбрали медицину воздушного десанта. Какая может быть медицина у диверсантов? Никто не позволит оставлять следы. Может быть, только в исключительных случаях – замаскированные трупы "своих" и брошенные – "чужие".