И Луини вдруг вспомнил рассказ Ансельмо об этом святом и остро ощутил, как не хватает ему присутствия друга.
— А почему синьор Бентивольо особенно чтит святого Маврикия?
— Потому что синьор Бентивольо служил кондотьером[39] в швейцарских войсках во время битвы при Новаре,[40] а святого Маврикия в Швейцарии весьма почитают, и его церковь стоит там в Агаунуме. Вы знаете историю этого святого?
Бернардино хотел было уже ответить утвердительно, но он так скучал по Ансельмо, а эта аббатиса была так на него похожа, что сказал он нечто совсем иное.
— Может быть, вы расскажете мне ее, если, конечно, у вас есть свободная минутка.
— Во времена совместного правления императоров Диоклетиана, Максимиана, Константина и Галерия[41] существовал, согласно легенде, некий римский легион, созданный в Верхнем Египте и известный как Фиванский легион, — начала она. — В нем насчитывалось шесть тысяч шестьсот человек, и все они были христиане, а командовал ими офицер по имени Маврикий.
У сестры Бьянки был на редкость мелодичный голос, и рассказывала она очень живо. Бернардино никогда прежде не встречался с подобным даром. Похоже, она способна любого заставить увидеть то, о чем говорит. Легко можно было представить себе, как помогает ей во время проповедей такой дивный дар. Бернардино казалось, что каждый, кто услышал бы, как она рассказывает библейскую притчу или читает главу из Писания, должен был бы тут же поверить каждому ее слову. Он даже обернулся, чтобы еще раз взглянуть на сестру Бьянку, а потом поднял глаза и стал смотреть на стену у нее над головой. И перед его глазами по мере того, как она продолжала рассказ, пустое серое пространство стало оживать, наполняться яркими красками и различными фигурами. Бернардино даже глазами захлопал от неожиданности, когда прямо над головой у монахини вдруг промаршировал целый римский легион, а она пояснила:
— В год двести восемьдесят шестой от Рождества Христова легион этот входил в состав войска, которое возглавлял Максимиан, направленного на подавление восстания христиан в Галлии. Когда восстание было подавлено, Максимиан издал указ о том, что вся армия обязана присутствовать на торжественном жертвоприношении в честь римских богов, включавшем и ритуальное убийство христиан, в благодарность за успех этой военной миссии. — Бернардино даже виски пальцами сжал, так явственно он вдруг почувствовав запах крови и услышал крики умирающих людей. — И приказу этому воспротивился один лишь Фиванский легион. Отказавшись присоединяться к отправителям жестокого обряда, легион отделился от остальной армии и встал лагерем близ Агаунума. Максимиан был чрезвычайно разгневан тем, что Маврикий осмелился нарушить приказ главнокомандующего, и с непокорного легиона было приказано «взять десятину».
— Взять десятину? — переспросил Бернардино.
— Ну да, то есть казнить каждого десятого.
— Значит, Маврикий и его воины продолжали стоять на своем, несмотря на то что каждый десятый из их числа должен был умереть? Как же можно решиться на такое? Как могло у них хватить на это сил или безумия?
— То были люди истинно верующие, сознающие, что поступают правильно, это и придавало им сил. Каждого десятого казнили, но легион по-прежнему отказывался повиноваться. Максимиан пришел в ярость и снова приказал казнить каждого десятого. Однако Маврикий и те, кто остался от его легиона, продолжали стоять на своем. И тогда Максимиан приказал казнить всех оставшихся. И эти воины не оказали ни малейшего сопротивления, они пошли на смерть убежденные, что станут святыми мучениками.
— Значит, их всех убили? Всех до единого? Шесть тысяч шестьсот человек?
— Да, каждому из этих людей отсекли голову мечом, включая Маврикия и его офицеров. Те же солдаты легиона, которых в тот момент в лагере не оказалось, впоследствии тоже были пойманы и казнены.
Бернардино сокрушенно покачал головой. На стене перед ним мелькали жуткие кровавые сцены, целый легион мучеников, лежащих мертвыми на поле битвы.
— Какая напрасная гибель людей! — воскликнул он.
— Почему напрасная? — мягко возразила сестра Бьянка. — Эти люди верили в нечто такое, ради чего готовы были пойти даже на смерть. Ради такой веры стоило умереть. Некоторым, возможно, кажется, что они ни во что не верят, — сказала она, посмотрев Бернардино прямо в глаза, — но каждый из нас во что-то верит. Разве вы, синьор, не верите во что-то или в кого-то так сильно, что могли бы даже умереть ради этого?
Бернардино некоторое время молчал, понимая, что есть такой человек, ради которого, вернее которой, он, ни секунды не задумываясь, отдал бы свою жизнь. И все же он упрямо сказал:
— Но что хорошего принесла жертва Маврикия и его легионеров?
— Этот монастырь, построенный в честь святого Маврикия, окажет помощь многим бедным или нуждающимся в поддержке жителям Милана. — Аббатиса повела украшенной перстнями рукой. — А ведь в честь святого Маврикия построен не только этот, но и множество других монастырей и церквей. И попечитель нашего монастыря полностью разделяет мои чувства, как и я, считая, что история святого Маврикия исполнена прежде всего надежды. Надежда и вера никогда не умирают, как не умирает и любовь. На могиле Маврикия впоследствии была возведена церковь. И здесь синьор Бентивольо решил сделать то же самое.
— Вам, похоже, очень хорошо известны его намерения.
— Как же мне их не знать? Ведь когда я еще жила в миру, прежде чем стать сестрой Бьянкой, меня звали Алессандра Сфорца Бентивольо. Ибо наш попечитель — мой отец.
Бернардино не выдержал и отвернулся, настолько он был смущен, даже потрясен этим заявлением. Ничего удивительного, что эта аббатиса так напоминала ему Ансельмо — ведь она приходилась ему сестрой! Вот только знает ли она, что у нее есть брат? Рассказывал ли отец этой удалившейся от мира женщине о грехах своего прошлого?
Сестра Бьянка, заметив, как он отвернулся, истолковала этот жест по-своему:
— Ох, я вас заговорила! Вы же хотели работать! Сейчас я оставлю вас в покое.
Бернардино быстро повернулся, желая заверить ее, что ему совсем не хочется, чтобы она уходила, однако аббатиса уже исчезла на своей половине церкви. Он слез со своего «насеста» и снова посмотрел на ту стену, где перед ним только что вставали сцены, которые описывали ему аббатиса и, чуть раньше, ее брат. Но там больше не было ни крови, ни мертвых легионеров. «Любовь не умирает, — сказал себе Бернардино. — Да, истинно так, Симонетта!» Откуда ему было знать, что Симонетта тоже слышала нечто подобное от одного хорошего человека, хоть и принадлежавшего к иной вере, и сказано это было по другому поводу и в другой обстановке — не в святой церкви, а в роще миндальных деревьев. А Бернардино между тем все смотрел и смотрел на стену перед собой и видел, как там, прямо у него на глазах, прорастает зеленая трава и возникает новый город. И святой Маврикий, молодой, сильный, снова ставший живым, воздвигает свою церковь на могилах тех шести тысяч шестисот мучеников. И там, прямо из земли, мощными побегами бурно прорастает надежда. Бернардино схватил кисти и яростно, пока не померк этот образ, принялся рисовать.
