для силы оргазма.
Он развращает меня?
Возможно.
Определенно.
Крейтон толкает пробку в мою задницу, заставляя меня хныкать, затем пристегивает что-то из пробки к моему клитору.
— Ты будешь носить это два часа в день.
— Ч-что? Ты ожидаешь, что я буду носить это каждый день?
— Да, и я буду проверять.
— Как я буду это делать?
— Ты разберешься.— Он поднимает меня и дает мне коробку, вероятно, для хранения его новейшего пыточного устройства. — Если ты не наденешь это, ты будешь наказана.
Я сдвигаюсь и издаю эротический звук, несмотря на боль.
— Это странно.
— Ты привыкнешь.
— Это еще один подарок на день рождения?
Красивая улыбка растягивает его губы.
— Один из многих.
— Есть другие, о которых я должна знать?
— Торт, который Реми испортил.
Я смеюсь.
— Так вот чем вы занимались? Пекли торт?
— Пытались.
— Почти уверена, что смогу его спасти.
— Сомневаюсь.
— Я тебе покажу.
Мы спускаемся вниз после того, как Крейтон требует, чтобы я надела пару его тренировочных штанов, которые мне пришлось несколько раз свернуть, прежде чем завязать их на талии.
Мне не нужно спасать торт, так как Илай выбросил его, а Реми заказал один. Мы впятером сидим за завтраком в окружении выходок Реми и сарказма остальных.
Крейтон говорит мало, но он прислушивается к каждому из них.
Они ему нравятся, я понимаю. Поэтому он охотно проводит с ними время. Он даже встает на защиту Реми, когда Илай заходит слишком далеко.
Он такой преданный.
И он мой.
Этот великолепный, красивый мужчина — мой.
Пусть даже временно.
Глава 21
Крейтон
— Может, нам уйти?
Анника поднимает голову с моего плеча и шепчет так, чтобы окружающие нас люди не услышали ее.
В ее голосе слышится смущение и неохота. Две черты, которых, я бы поклялся, ей не хватает.
Но опять же, Анника всегда доказывала, что она — исключение из всех выводов, которые я делал о ней.
Вначале я думал, что она не более чем гипер- избалованная мафиозная принцесса, которая слишком хорошо воспитана, чтобы понять, как устроен мир. И хотя отчасти это правда, я точно знаю, что она изо всех сил старается преодолеть тот образ, который создали для нее ее родители и воспитание.
Процесс идет медленно, но она полна решимости вернуть контроль над своей жизнью.
Если ее настойчивость в привлечении моего внимания в самом начале является хоть каким-то признаком, то эта решимость принесет свои плоды.
Я провожу пальцами по ее волосам и кладу ее голову обратно на свое плечо.
Прошла неделя с тех пор, как я назвал ее своей, и я испытываю желание постоянно прикасаться к ней, к ее волосам, к ее лицу, к ее плечам.
Везде, куда я могу дотянуться.
Однако это оказывается проблемой, учитывая, что у нас разные классы, мы не живем в одном помещении, и ей все еще приходится прятаться от своего бдительного брата.
— Значит ли это, что мы можем остаться? — пробормотала она, ее голос звучит с надеждой и верностью.
— Я не говорил, что мы должны уехать. — Несмотря на раздражающую группу сзади которая вместо просмотра фильма сосредоточилась на еде и громком шуме.
— Я просто подумала, что весь этот шум будет беспокоить тебя. — Она пристально смотрит на меня. — Я хочу гулять с тобой все время, но не тогда, когда тебе некомфортно.
Вы только посмотрите на это.
Моя Анника изучает мое поведение со скоростью, которую даже я не могу постичь.
Она внимательна к моему характеру, ей нравятся свидания в тихих местах, и она не давит, когда я отказываюсь давать дальнейшие комментарии о своем прошлом.
Вместо того чтобы раздражать меня, она понимает.
Вместо того чтобы давить на меня, она отступает.
И я знаю, что это требует усилий, учитывая ее черты настойчивости.
Я глажу ее волосы и не могу удержаться, чтобы не вдохнуть аромат фиалок. Он течет в моей крови, медленно, но верно становясь частью меня.
— Я не испытываю дискомфорта, когда нахожусь с рядом тобой, little purple.
Я не вижу ее реакции на мои слова, но чувствую ее по тому, как она плотнее прижимается к моему боку, обхватывает мою талию и даже наклоняется к моему прикосновению.
Она — мириады цветов и всплеск энергии. Очень выразительный человек, будь то ее плавные движения тела или ее слова.
Если бы несколько месяцев назад мне сказали, что я буду интересоваться кем-то вроде Анники, я бы счел эту возможность безумием.
Но если тогда это была кощунственная идея, то сейчас мысль о возвращении к той жизни, которая была у меня до нее, наполняет меня необъяснимой яростью.
И пустотой.
Я никогда раньше не испытывал таких эмоций. Всплески пустоты были постоянными с тех пор, как я вырвался из лап смерти.
Однако сейчас это не самая желанная эмоция.
После окончания фильма я обхватываю Аннику за талию, пока она болтает без умолку о сюжете, персонажах, актерах и спецэффектах.
Обо всем.
Меня больше интересует то, как ее тюлевая юбка при каждом движении поднимается по бледным бедрам. Или как ее топ прилегает к сиськам и заканчивается прямо на талии.
Я глажу кожу на ее животе, вверх и вниз в мучительном ритме, который влияет на состояние моего члена.
Не имеет значения, сколько раз я связываю, шлепаю, бью или трахаю ее. Как только я кончаю, мне нужно еще.
Больше.
И, блядь, еще больше.
Хуже всего то, что дело не только в сексе с Анникой. Дело в ней.
Дело в том, как она подчиняется моему господству, она мазохистка для моего садизма.
Потребность полакомиться ею постоянна, интенсивна и бесконечна.
— Тебе понравилось? — спрашивает она по дороге на парковку.
Я прижимаю большой палец к ее коже, затем продолжаю свой ритм.
— Очень.
— А я-то думала, что ты не любишь кино.
— Я говорил не о фильме.
Анника, должно быть, заметила изменение в моем тоне, потому что она делает паузу, ее губы разошлись, и розовый цвет расплылся по ее щекам и фарфоровой шее.
— Ты... ты...
— Ты действительно потеряла дар речи?
Она делает вдох.
— Клянусь, я становлюсь такой только рядом с тобой.
Я улыбаюсь и притягиваю ее к себе, когда несколько детей пробегают мимо нас к родительским машинам.
— Чему ты улыбаешься? — она тычет меня
