Читаем без скачивания Ключи к полуночи - Дин Кунц

Он стянул свои влажные боксерские трусы, прошел в огромную ванную и провел минут десять в соседней комнате-сауне. Он думал о мадам Мари Дюмон, нетерпеливо ожидающей внизу, и улыбался. Еще полчаса он отмокал в большой ванне, массируя под водой ноги, затем выстрадал ледяной душ, однако внутри ему было тепло, когда он представлял Мари, закипающую там внизу, в передней комнате.

Энергично растерев себя полотенцем, он надел халат и вышел в комнату как раз перед тем, как зазвонил телефон.

Паз ответил внизу и перезвонил наверх.

Каррерас снял трубку.

— Да?

— Лондон на первой линии, — сказал Паз.

— Марлоу?

— Нет. Толстяк.

— Он в Лондоне?

— Так он говорит.

— Соедини и проследи, чтобы мадам Дюмон не подслушала.

— Да, сэр, — сказал Паз.

Каррерас включил соединяющее устройство.

Петерсон произнес:

— Игнасио?

— Да, где вы?

— В конторе Марлоу. Можно говорить?

— Как всегда. Что вы делаете в Лондоне?

— Хантер и девчонка прибывают сюда сегодня вечером, — сказал Петерсон.

— Ротенхаузен клялся, что она никогда не сможет покинуть Японию.

— Он ошибался. Вы можете быстро перемещаться?

— Конечно.

— Поезжайте к Ротенхаузену в Сант-Мориц.

— Я поеду сегодня же вечером, — сказал Каррерас.

— А мы постараемся навести Хантера на след нашего доброго доктора, как и договаривались.

— Вы уже все приготовили в Лондоне?

— Не все, — сказал толстяк, — только то, что касается Хантера и девчонки.

— Ну и хорошо. Марлоу не подходит, чтобы держать в руках все нити.

— Я понимаю.

— От этого у него повышается давление.

— Я уже заметил.

— Он нарушил кое-какие правила. Например, попытался вытянуть из меня ее настоящее имя.

— Из меня тоже, — сказал Петерсон.

— Он как-то глупо угрожал.

— Разве может быть что-то глупее того, что я услышал, — сказал толстяк.

— Я рекомендовал отослать его, — сказал Каррерас.

— Я тоже.

— Если это будет одобрено, я лично займусь им.

— Дорогой Игнасио, это не будет какая-нибудь радикальная перемена. Всего лишь поездка домой.

— Если будут одобрены более сильные меры, я хочу сам выполнить эту работу.

— Не беспокойтесь, никто не собирается отнимать у вас ваше хобби.

— Мы увидимся в Морице? — спросил Каррерас.

— Конечно, — сказал толстяк. — Думаю, я возьму несколько уроков катания на лыжах.

Каррерас рассмеялся.

— Это будет незабываемое зрелище.

— Правда? — Петерсон тоже засмеялся и повесил трубку.

Этот же телефон служил и для внутренней связи. Каррерас позвонил в переднюю.

— Да, сэр? — это был Паз.

— Мадам Дюмон может подняться сейчас наверх.

— Хорошо, сэр.

— А ты упакуй свой чемодан. Через несколько часов мы отправляемся в Сант-Мориц.

— Да, сэр.

Каррерас положил трубку и прошел к двери, за которой был спрятан полностью укомплектованный бар. Он начал смешивать напитки: апельсиновый сок и два сырых яйца для себя и водку с тоником — для Мари Дюмон.

Она пришла еще до того, как он закончил готовить ее водку. Захлопнув за собой дверь, она подлетела к нему, вся кипя от ярости.

— Привет, Мари.

— Как ты думаешь, кто ты такой?

— Я думаю, что я Игнасио Каррерас.

— Ты негодяй.

— Я приготовил для тебя водку с тоником.

— Ты не можешь держать меня вот так, в передней! — сердито сказала она.

— Да? А я думал, что могу.

— Негодяй!

— Ты такая любезная молодая леди.

— Заткнись.

Она была красива. В свои двадцать шесть лет она была не по годам опытная и умудренная, хотя и не настолько, как сама думала. Ее темные волосы обрамляли невозмутимое лицо. В темных глазах горело страстное желание и что-то еще, нечто большее, чем маленькая боль. Ее утонченные черты и изысканная осанка, приобретенная в дорогостоящем пансионе, придавали ей надменный вид. Она была стройная и длинноногая, как манекенщица, но с полным округлым бюстом.

Одевалась Мари тоже красиво. Она носила костюм-двойку, сшитый на заказ в Париже за тысячу долларов. Костюм оживлялся розовой блузкой, драгоценностями и нежными духами, одна унция которых стоила двести долларов.

— Я жду объяснений, — сказала она.

— Да что ты?

— Да.

— Вон твое питье.

— Не смей со мной так обращаться!

Она была испорчена той жизнью, которую вела. Ее отец был богатый бельгийский торговец, а муж — еще более богатый французский промышленник. Ей ни в чем не отказывалось, даже тогда, когда ее требования бывали чрезмерными.

— Извинись, — настаивала она.

— Тебе бы это не понравилось.

— Понравилось? Я требую этого!

— Ты — злючка. Ты знаешь это?

— Я сказала тебе, извинись!

— Но красивая злючка.

— Извиняйся, черт тебя побери!

— Успокойся, Мари.

— Извиняйся, грязная обезьяна!

Он дал ей легкую пощечину, но достаточно сильную, чтобы она почувствовала.

— Вон твое питье, — сказал он.

— Ублюдок.

— Сука. Забирай свою выпивку.

— Засунь ее ослу в задницу.

Он отвесил ей такую затрещину, что она чуть не упала.

— Пей, — сказал он.

— Меня от тебя тошнит.

— Тогда зачем же ты приходишь сюда?

— Занимаюсь благотворительностью.

Он дал ей еще одну пощечину. Еще более сильную.

Она откинулась к стене, покачиваясь и держась за красную отметину на щеке.

— Забирай свою выпивку, — неумолимо повторил он.

Она плюнула в него.

В этот раз его удар сбил ее с ног.

Оглушенная, она осела на пол, ее ноги были подвернуты.

Каррерас, держа одну руку на ее горле, быстро поднял ее и прижал к стене.

Она плакала, но в ее глазах светилось упрямое желание получить извинение.

— Ты больная, — сказал он ей, — ты больная, избалованная богатая девчонка. У тебя есть свой белый "Роллс-Ройс" и свой "Мерседес". Ты живешь в особняке. У тебя есть слуги, которые чуть не в туалет за тебя ходят. Ты тратишь деньги так, как будто завтра они станут ненужными бумажками, но ты не можешь купить то, что хочешь. А ты хочешь, чтобы кто-нибудь сказал тебе "нет". Всю жизнь тебя баловали, а теперь ты хочешь, чтобы кто-нибудь оттолкнул и ударил тебя. Ты чувствуешь себя виноватой со всеми своими деньгами и, возможно, ты была бы очень счастлива, если бы кто-нибудь избавил тебя от них. Но это не случится. И ты не можешь отдать их, потому что большинство их ограничено опекунством. Поэтому ты решилась на то, чтобы тебе давали пощечины и унижали. Я понимаю. Думаю, что ты сумасшедшая. Но я действительно понимаю тебя. Ты слишком поверхностна, чтобы понять, какая удача выпала тебе в жизни, слишком пустая, чтобы радоваться ей и найти способ употребить свои деньги на достижение стоящей цели. Поэтому ты приходишь ко мне. Помни об этом. Ты находишься в моем доме и будешь делать то, что я скажу. Прямо сейчас ты заткнешься и выпьешь свою водку с тоником.

Она собрала слюну, пока он говорил, и плюнула ему прямо в лицо. Плевок пришелся прямо на нос и медленно сполз к уголку рта.

Он прижал ее левой рукой к стене, а правой — сгреб приготовленный для нее стакан. Он держал его у губ Мари, но ее рот был крепко закрыт.

— Пей, — сказал Каррерас.

Она отказалась.

Наконец, он силой запрокинул ее голову и попытался влить содержимое стакана через нос. Она задергала головой, насколько это было возможно в его железной руке, и в конце концов открыла рот, чтобы не захлебнуться. Она фыркала, хватала воздух и давилась, брызгаясь водкой из ноздрей. Он влил остаток напитка ей между губ и позволил дальше давиться и плеваться, сколько захочет.

Каррерас отвернулся от нее, взял стакан с апельсиновым соком и сырыми яйцами, который приготовил для себя. Игнасио выпил его в несколько длинных глотке". Когда он покончил с коктейлем, она все еще не оправилась. Согнувшись пополам, она кашляла, пытаясь прочистить горло и восстановить нормальное дыхание.

Каррерас схватил ее, оттащил к кровати и толкнул вниз лицом на матрац. Он сбросил халат и встал около нее совсем голый, затем задрал ей юбку. На ней были Одеты только пояс и чулки, которые она предпочитала колготкам. Она была готова к чему-то такому, как сейчас. Подсунув пальцы под резинку ее трусиков, он сдернул их вниз. Тонкий материал порвался. Она начала сопротивляться, как будто только сейчас поняла, что он намеревался сделать. Он навалился на нее, обхватил бедрами и грубо вонзился в нее. Его удары были сильные и жестокие, с каждым разом все быстрее, глубже и сильнее. Игнасио жадно искал только собственного удовольствия, совсем не заботясь о ней.

— Ты делаешь мне больно, — слабо произнесла она.

Он знал, что это было так, но также знал и то, что этот способ нравился ей больше, чем другие. Кроме того, этот способ был единственным, какой нравился ему.