— Хорошо бы так-то встретить, — вздохнул Павел Иванович.
— Он недоразвитый, твой знакомый-то? — вдруг очнулся Студенцов.
— Кто его знает? Не видел ничего, ну и этому рад…
Часа через два машина, натужно взвыв, пролезла последние метры развороченной дороги и остановилась на чистом месте, заворковала мирно.
— Такое большое село, — раздумчиво сказал Павел Иванович. — Тут должен быть участковый.
— Тут есть сельсоветская контора, есть колхозная контора, но они закрыты. Не забывайте, мальчики, о времени. До милиции вообще не добраться, она в сорока километрах и не по пути.
4
Собрание в полевых условияхПервым взял слово Павел Иванович Гущин (стенограмма неполная):
— Мне пришлось пройти всю войну. Это была прогулка, от которой я побелел. Я прожил долгую жизнь, всего видел, но я еще не видел, чтобы машины служили для заваливания накатанных дорог. По должности я снабженец, я достаю разные машины, но я не знал, что они служат и для таких целей.
— Славно, Павел Иванович! — Ломовцев с чувством пожал Гущину руку. — Вы все объяснили славно.
При свете месяца польщенный Павел Иванович выглядел монументом.
Затем выступил Студенцов (вместо ручки, застывающей на морозе, секретарь собраний догадался вытащить карандаш. Стенограмма полная):
— Когда мы возвращаемся из леса в нашу избушку, куда нас по доброте своей пускает Васина мама, вы, едва успев стащить сапоги, валитесь на постель. Я в это время бываю зол, как тысяча чертей, мне хочется каждого из вас сдернуть на пол. Но я сдерживаюсь и иду в соседнюю половину дома, где меня ждут люди всей деревни, они ждут помощи… Я осматриваю их, выписываю рецепты, достаю им лекарства, если им негде их взять. Некоторые из них совсем плохи, каждую минуту может потребоваться срочная помощь… Вы видите слева освещенное здание? Это больница. Больница на всю округу. Студентом я практиковал здесь, мне пришлось убедиться, какую важную роль играет сельская больница. Оснащена она была плохо… Теперь совсем не то… В каждой деревне есть телефон, каждую минуту к заболевшему может выехать машина с врачом, у них есть все, чтобы спасти человека… Но находятся питекантропы! Кто бы он ни был, вспахавший дорогу, загородивший машинам путь, я отказываю ему в звании называться человеком! Не пяльте на меня глаза. Да, я мягок, покладист, но, прошу прощения, к подобным безобразиям, во имя доброты и справедливости, иначе отнестись не могу.
— Предлагаю питекантропа, как назвал его доктор, протащить носом по дороге. Больше у меня предложений и слов нету, — вставил Головнин.
Очередным, заключающим оратором стал Ломовцев:
— Факт тот, что мы столкнулись с явлением необычным. Наше общество существует не для того, как правильно заметил Павел Иванович, чтобы машины вредили дорогам, людям. Я хорошо понимаю душевный взрыв доктора Студенцова, который работает больше нас, возмутившегося тем, с чем мы столкнулись. Это преступление против человека, и оно не должно остаться безнаказанным. Предложение товарища Головнина протащить питекантропа носом по дороге, думается, следует неторопливо обсудить. Одно ясно: мы должны как-то довести до общественности, что использование дорогостоящей техники в корыстных целях стало повальным и безнравственным. Поездки на тракторах на гулянки, на свадьбы, а потом их перекувыркивание, как мы недавно имели возможность наблюдать у Козлова, — никуда не годится. Подводя итог, скажу: питекантропы неистребимы, они только видоизменяются, и все-таки противостоять им надо. Одна из первых заповедей нашего общества — не проходи мимо! Мы не имеем права спокойно проходить мимо безобразий. Чтобы не оставаться голословным, считаю, надо увидеть этого человека. Кто он? Как выглядит? Что ответит на наш резонный вопрос: «Зачем?»
— А то и ответит, — вмешался Вася Баранчиков, обиженный, что никто не предложил ему высказать свое мнение. — Скажет: не вышло — и ладно, в следующий раз хитрее придумаю. А о технике, которую используют в личных целях, поосторожнее: мы здесь тоже на машине моего начальника.
Вынесли резолюцию: добрать тракториста по следу.
5
Павел Иванович без трех недель пенсионер. У него большие руки мастерового, хотя они никогда не касались станка. Работает он в монтажном тресте.
Вечером после работы собрались у него в кладовке.
Кладовка завалена запасными частями к механизмам, которые лежат и на масленом, в пятнах, полу и на стеллажах. У окна, забранного решеткой, тяжелый стол с резными ножками, выброшенный за ненадобностью из канцелярии. Павел Иванович сидит возле него на обшарпанном стуле. Лицо крупное, сероватое, в морщинах, руки в буграх вен. Он взбудоражен больше всех: намеревался выйти на пенсию и остаться на прежней работе, которая его устраивала. Вызов в милицию мог обернуться плохой стороной.
Павел Иванович вглядывается в щуплого Григория Ломовцева, и во взгляде неприкрытая злость.
Ломовцев, Сергей Головнин и Николай Студенцов расположились на диване, откидная дерматиновая спинка которого пестрит клочьями выбившейся ваты. Вася Баранчиков пристроился на корточках у стены.
Только что Ломовцев пытался «представить в лицах», как тракторист принес заявление и что потом последовало. Что-то в его тоне было нехорошее, насмешливо-издевательское, и это разозлило собравшихся, а больше всех Павла Ивановича.
Лицо у Ломовцева все время меняется, нет ничего постоянного, выразительны только глаза, глубоко спрятанные. Он, как вошел, объявил:
— Попали, что курята… Теперь замотают…
— Да почему замотают? — вскинулся Павел Иванович, хотя и сам думал об этом. — В чем замотают-то? Мы ведь только напомнили ему о совести. Мало ли что он там написал.
— Дак от милиции просто так не отделаешься, — сказал Ломовцев, усаживаясь на диван. — То да се, глядишь, и приобрел славушку… — Лицо его при свете пыльной лампочки казалось желтым — был сейчас чем-то похож на исхудалого филина.
— Надо было отвезти его тогда в отделение. Черт с ним, лишних сорок километров… Не было бы нужды собираться здесь.
— Правильно, Павел Иванович, только мудрость-то всегда следом ходит, не рядышком, тем более вперед не забегает. Стеснительная она, язви ее душу. Вот и обжигаемся… Представляю, что будет дальше…
Ломовцев обволакивает лица собравшихся гипнотическим взглядом своих темных глаз, и каждый тоже старается представить: «что будет дальше».
Николай Студенцов без интереса прислушивается к разговору, думает о чем-то своем. Сергей Головнин, не проронивший пока ни слова, вдруг нервно вскакивает с дивана:
— Ничего не будет дальше! Слышите, ничего! Подано заявление, вызывают для объяснения. Надо же им знать истину! Всегда так делается. Раскаркались.
От его сбивчивых слов стало легче. Но опять вмешался Ломовцев:
— Головнин, наивная душа! Надо видеть суть, главное…
Снова начинает казаться, что Ломовцев знает больше, чем остальные, но не хочет сказать прямо, крутит что-то. Павел Иванович злится, злятся другие, смотрят на Ломовцева с ненавистью.
— Создавшуюся ситуацию я представляю так… — невозмутимо говорит Ломовцев.
6
Рассказ Ломовцева— К начальнику районного отделения милиции Владимиру Васильевичу Карасеву явился тракторист из отдаленного колхоза «Лесные Выселки». У мужика нос ушел в щеки или щеки выдались до кончика носа. Чтобы выглядеть так, надо было стукнуться обо что-то твердое и широкое. Был первый рабочий день нового года.
«Погуля-я-л! — сочувственно сказал начальник. — Как это тебя угораздило?»
«Меня избили, — хрипло сказал вошедший. — Требую разобраться… Был у прокурора, велели сюда. Вот заявление».
«И заявление есть!»
Карасев принял тетрадный листок, разгладил и прочитал: «От Шумакова Андрея Андреевича. Прошу наказать лиц, которые пришли вечером, а я сидел на диване и смотрел телевизор, и они меня избили. Тогда я взял ружье, но у меня оказалось два патрона, я побежал к соседу занять патронов, а они уже уехали. И на улице меня ударили четыре раза. Теперь с таким лицом, которое они со мной сделали, я не могу быть на тракторе, и я ходил в больницу, чтобы дали освобождение. Так что надо приструнить их, а то они еще кого изобьют».
«И кто же эти варвары?» — Карасев не сдержал улыбки: он не очень поверил написанному.
«Били меня охотники. Их машину я еще утром заметил».
Начальник посерьезнел, покачал головой.
«Когда это было?»
«Под Новый год. Я смотрел телевизор…»
«Что смотрел, я уже уяснил».
«Ну так вот…»
«Не пойму тебя, Шумаков. — Начальник снова взглянул на заявление. — Не пойму: так вот просто пришли и избили и не сказали — за что? Как ты это рассудишь?»
