С месяц назад перевалочный пункт заняла молодая пара. С собой молодожены привезли отъявленного шестилетнего безобразника и кота Ваську. Шестилетний больше походил на семнадцатилетнего, у которого много энергии, явно раздутое мнение о своей личности и отсутствие всякого уважения ко всему на свете. Головнин познакомился с ним в первый день их приезда. Эта незаурядная личность умудрилась поднять на швабру табуретку и приставить к входной двери. Когда Головнин, возвращаясь с работы, открыл ключом дверь, табуретка с грохотом села ему на плечи. Кот Васька нравом был смирнее. Первым делом он решил перезнакомиться с кошачьей колонией всей улицы. Так как колония была большая, работы ему хватало, он только изредка появлялся в квартире. Но если ему сразу не открывали, устраивал душераздирающие сцены. Хуже, когда это происходило ночью, весь день потом пенсионеры маячили в коридоре, как мусульмане, с полотенцами вокруг головы. О самих хозяевах ничего плохого сказать было нельзя. Правда, с точки зрения Головнина, хозяин имел определенный недостаток: после работы он забирался в ванную комнату и там засыпал. Людмила высказала предположение, что он боится спать днем в постели, боится своего шестилетнего канальи, который может подвязать гирю к ноге и потом столкнуть гирю с кровати, вслед за ней полетит, дескать, и сам глава семьи. Гиря у соседей была, по воскресеньям хозяин упражнялся с нею в коридоре.
Прошло немало времени, пока Головнин добудился соседа. Тот вышел с блаженной улыбкой, которая без слов говорила: «Ну и славно же мне спалось!»
— Извините, — сказал он. — Дурная привычка, никак не могу избавиться. Как ни странно, еще с военного времени. Я тогда мальчишкой, после ремесленного, стал работать на заводе… Ночные смены, двенадцать часов, понимаете, не для юнца. К счастью, работал на автоматических станках. Было у нас отделение, гальванические ванны там, но почему-то заброшенное отделение. Я, как настрою станки, отправляюсь туда спать. Так и въелась эта проклятая привычка — стоит попасть в ванну, сразу засыпаю.
Он заметил недоумение Головнина и сказал:
— Вам кажется странным, что я упомянул о военном времени. Мне никто не дает моих лет, я уже привык. Вглядитесь, лицо у меня азиата: пуговичный нос и гладкая кожа… Видимо, предки имели какое-то отношение… А мне на шестой десяток…
— Вы угадали, я никак не думал, что вам на шестой десяток, — сказал Головнин. — Но как же… такой малыш?
— Вы, пожалуйста, никому не рассказывайте, я чувствую к вам доверие, и я вам объясню. Я женат второй раз, исчадие это досталось мне в наследство, в качестве приданого. Но, прошу вас, не рассказывайте…
— Кот Васька — тоже в наследство?
— О нет, что вы! Понимаете, слабость, люблю безобидных зверюшек. На улице подобрал, выходил. Замечательный кот! Поверьте, весит все шестнадцать килограммов.
— Вы не преувеличили? — усомнился Головнин. — Шестнадцать килограммов.
— Что! Вы мне не верите? — сосед даже обиженно сморгнул. — Жаль, его сейчас нет, вы могли бы убедиться.
— Сдается, он здесь, мы могли бы сейчас убедиться. Не хотите ли?
Сосед несколько сбавил пыл, но деваться было некуда. Головнин пошел за безменом — он у него старый, на фунты, — сосед в свою комнату за котом. Принес он его завернутым в толстую шаль, и Головнин заранее решил, что сбросит с общего веса не менее фунта.
Кот вместе с шалью вытянул без малого десять фунтов — что-то около четырех килограммов. Приличный вес для такого повесы.
Сосед стал оправдываться.
— Понимаете, перемена мест, непривычка… В лучшие времена он у меня весил шестнадцать килограммов.
— Все может быть. — Головнин не стал его расстраивать.
Когда он вернулся с полотенцем на шее, разомлевший, увидел в комнате Нинку Студенцову. Людмила поила ее чаем.
— Есть прописочка столичная! — азартно выкрикнула Нинка, увидев Головнина. Шлепнула ладошкой по столу для подтверждения своих слов. Потом не выдержала, дрогнули губы. — Ну что уставился?
Как себя чувствовала Нинка, негритоской или еще кем, — ей знать, но выглядела она подурневшей, с синими кругами у глаз, пышные волосы свалялись в лохмы.
— Значит, у тебя все в порядке?
У нее опять дрогнули губы, но она через силу улыбнулась.
— Мой-то дурачок выгнал меня… Можно, я у вас переночую?
— Конечно, конечно, — поспешно сказала Людмила. Она боялась, что муж станет возражать. — Хватит у нас места.
— Я все сделала, чтобы он мог перебраться, — продолжала Нинка. — Ведь люблю его… А он заладил: здесь у меня положение, меня уважают. Видите ли, он там лишится охоты… великую пользу видит.
— Мне тоже надо браться за своего, — сказала Людмила. — Они с этой охотой сами на себя непохожи стали.
В цехе, где работает Головнин, в прошлом году вступило в общество охотников пятьдесят человек. За сезон они убили три с половиной зайца. Половину отдала одному охотнику его умная собака: задавила подранка, отобедала и честно приволокла хозяину полагающуюся ему часть. Человек тридцать вскоре объявили, что им такая охота ни к чему, остальные решили платить взносы и в следующем году.
Чем привлекает охота? Кровожадностью? Прибытком? Желанием пошляться по лесу?
Проявлять кровожадность просто не над кем — и зверя и птицы становится все меньше. Прибыток такой: за один выезд охотник тратит столько денег, что их с лихвой хватит на пять магазинных куропаток. Просто человек шалеет от городского грохота и гари и ищет отдушину.
Лет десять назад Головнин соблазнился купить ружье. Но настоящим охотником так и не стал. «Чего не стрелял? — другой раз скажут ему. — Утка над тобой пролетела». Он только растерянно улыбается. Он или задумался над чем-то, или прислушивался к стуку дятла, словом, занимался не тем, чем надо было заниматься на охоте.
Самое желанное его занятие — ходить по лесу на охотничьих лыжах. Беговые лыжи ни в какое сравнение с охотничьими не идут. Тут ты прокладываешь лыжню сам и где хочется. С каким наслаждением отдыхаешь на валежине, возле полянки, после того как продрался сквозь чащу. Сначала полная тишина, от которой даже чуть жутковато, и вдруг шелест крыльев, осыпается с ветки снег — любопытный рябчик косит круглым глазом что за оказия, что за чудо-юдо вторглось в его владения? Иногда заяц, укрывшийся под поваленным деревом, настороженно наблюдает: стоит перевести взгляд в его сторону — срывается и неспешными скачками уходит прочь. Но к чему никогда нельзя привыкнуть — к снежным взрывам на поляне, когда взлетают спавшие в снегу потревоженные тетерева.
А сколько шуток, смеха, подначек услышишь на охоте.
Открытие осеннего сезона для охотников праздник, как День рыбака, как праздник любой другой профессии. Некоторые не могут отбиться от подруг, жен, тащат их с собой, или подруги и жены тащат их, всё едино. Над этими парами шутят больше всего.
В камышах густо расселись охотники, ждут желанного сигнала — взлета ракеты. Вот наконец взвивается в небо огненная струя, праздник настал. Утки мало, летит высоко, слабонервные начинают палить. На островке в камышах двое. Слышится нетерпеливый и страстный голос женщины: «Стреляй, да стреляй же, чего ждешь!» Охотник стреляет — мимо, только дробь, падая, шелестит по воде. Женщина стонет: «Ну что же ты! Эх!» Разволновавшийся охотник снова стреляет — опять мимо. «Растяпа!» — слышится с островка. Вдруг кто-то, невидимый в камышах, предательски-сочувственно говорит: «Ружье у него плохое. Ружье ему надо менять». Злой женский голос отвечает: «Не ружье, охотника мне надо менять». Камыши хохочут…
Головнина обижают слова жены: «Сами на себя непохожи стали». Сидеть подле юбки, подчиняться капризам — по их мнению, быть на себя похожим. В то же время он понимает: оставлять в выходной день жену одинешеньку — плохо. И потому молчит.
— Учительница просит прийти в школу, — будто между прочим говорит Людмила.
— Что еще случилось? — Головнин смотрит на дочку. Та сидит в углу, за столом, делает уроки и прислушивается, что говорят взрослые.
— Ничего особенного не случилось. Просто ты не ходишь на собрания. Учительница уже сомневается, есть ли у Галки отец… Вот взгляни, как пишет: воробей у нее чирикают… — Людмила протянула тетрадь.
— Галя, как же так?
— Папа! — весело закричала дочка, обрадованная, что отец обратил на нее внимание. — Он раз чирикнет, два чирикнет, значит — чирикают.
— Пожалуй, и правда, — весело согласился Головнин. — Грамотность-то как далеко шагнула. Схожу к учительнице, только не завтра…
Сказать, что завтра ему предстоит быть в милиции, не решился.
Он лег у двери на раскладушку и стал думать о том, сколько может всего переварить человек за один только вечер, с ума сойти можно. А им еще скучно живется. Он лежал и считал; «Один, два, три… сто…» Хотел скорее уснуть.
