Ну, аэроплан над ними летает редко. Пугает разве что своей необычностью.
Дирижабль бомбит, но тоже не каждый час.
Кстати о дирижабле. Летнаб сообщил, что его экипаж накрыл-таки вражескую батарею тяжелых орудий в крайнюю свою бомбардировку.
Одновременно сведенные в одну батарею, оба полковых миномета под руководством выделенного мной спеца стали гасить выявленные пулеметные гнезда противника, предварительно положив по десятку мин на командные пункты республиканского полка, который противостоял нам.
Были у меня потуги поставить минометы на бронеходы, но полигонные испытания такого прототипа показали его низкую эффективность, по крайней мере, на той платформе, которая у нас есть. А 120-миллиметрового миномета от концерна «Лозе» мы так и не получили. Самоходный миномет переделали в гаубицу, а вот ас-наводчик так в бригаде и остался. Не отдал я его обратно Щоличу. Вот и пригодился запас, который карман не трет.
Ну, где этот дирижабль?
Дым от снарядов заграждения уже расстелился по полю, скрывая не только нас от огня противника, но и его от наших корректировщиков. Впрочем, была и разница. Враг бил вслепую, тогда как мы – по заранее выявленным воздушной разведкой целям.
Я приказал телефонистам:
– Передать по бригаде. Всем приказ: начали.
Солдаты завертели ручки телефонов, передавая приказание.
Одновременно мой денщик продублировал указание цели тремя зелеными ракетами. Он у меня хоть и жаловался постоянно на тяжесть агрегата, но с трофейной царской ракетницей не расставался с Восточного фронта. Даже сам кустарно ракеты снаряжал из охотничьих патронов.
«Коломбины» и «элики» одновременно стали рвать гранатами проволоку на нейтральной полосе. Гром орудийных выстрелов закладывал уши, но воспринимался как желанная музыка. Мною овладевал азарт сражения.
Ах, какой прелестный зимний день был с утра. Просто Питер Брейгель, картина маслом. Теперь свежий снег весь в желтых пятнах экразита и черной копоти. Ясное небо в дыму. Солнце пробивается, словно сквозь копченое стеклышко. Не красит война этот мир, совсем не красит. Просто уродует.
«Артштурмы» неторопливо вылезли из капониров и пошли в атаку, сливаясь с окружающим пейзажем. Пятнистый камуфляж для этого мира – еще та вундервафля. Аборигены два года назад еще в цветных мундирах в атаку ходили. В полный рост густыми колоннами. Попробуй как следует прицелиться по движущейся мишени, когда мало того что пятна размывают ее силуэт, но она еще и сливается с окружающим ландшафтом. Особенно когда раньше такого не только не видел, но и предположить не мог чего-либо подобного.
После того как самоходки враскачку, как бы принюхиваясь к земле хоботами орудий, преодолели траншеи наших войск, к ним присоединились штурмовые группы бригадных саперов-штурмовиков, автоматчиков, которые наступали в первой линии, прячась от огня противника за бронированными корпусами машин. Бронеходы двигались со скоростью примерно семь километров в час, чтобы штурмовики не отрывались от них. Впрочем, что там той нейтральной полосы…
Вторая волна штурмовиков короткими перебежками двигалась от воронки к воронке, которых на нейтральной полосе образовалось за эти годы великое множество. Просто лунный пейзаж.
«Коломбины» и «элики» четко держали стометровый интервал между наступающими «артштурмами» и создаваемым ими огненным валом. Единственное, что было неприятно, так это то, что ввиду недостаточного количества орудийных стволов огненный вал не мог быть шире одного километра по фронту. А этого мало. Просто булавочный прокол в обороне врага. Лучше было бы полтора-два километра. Если бы заранее минометами не выбили боковые огневые точки пулеметов врага, то в момент выкосили бы моих штурмовиков фланговым огнем. По-доброму, не пятью, а минимум пятнадцатью машинами надо делать такую атаку. Но… Вся бригада геройствует на полста километров севернее.
Бульдозерные клиновые ножи «артштурмов» с легкостью выдергивали колья, натянув на себя колючую проволоку, а бронеходы на ходу подминали заграждения под гусеницы и вдавливали их в грунт. Пять самоходок без единого выстрела за считаные минуты ликвидировали не проходимую для пехоты преграду и, переваливаясь с боку на бок, покатили по лунному пейзажу нейтральной полосы к избиваемым бригадной артиллерией проволочным заграждениям противника.
Республиканцы по моим коробочкам открыли огонь, из чего только смогли. Линия первой траншеи расцветилась огненными звездочками ружейно-пулеметного огня. Проявили себя во всей красе республиканские стрелки, и особенно пулеметчики, которые моментально получали увесистый «подарок» по навесной траектории от двух наших минометов. А девять гаубиц, дружно рявкнув, добавили гостинцев.
«Артштурмы» редкими выстрелами с коротких остановок практически в упор подавляли недобитые минометчиками пулеметные гнезда обороны республиканцев. Звук выстрела короткой горной пушки характерно отличался от звука выстрела длинной «коломбины» и от трехдюймовок противника. А тем более от стука по ушам четырехдюймовой гаубицы. Я уже на слух определял, кто и откуда стреляет.
Огненный вал разрывов снарядов перекатился через первую траншею противника и ушел вглубь его обороны. Штурмовики, огибая бронированные тушки «артштурмов», кинув в траншею по ручной гранате, прыгали в нее, переждав взрывы, по сравнению с выстрелами артиллерии более похожими на хлопки. Следом донеслись до командного пункта характерные короткие очереди пистолетов-пулеметов. Пошла зачистка…
– Полковник, ваш выход, – сказал я, не отрываясь от перископа.
– Служим императору и отечеству, – откликнулся он и потребовал себе телефон для связи с комбатами.
Через три минуты в передовых траншеях раздались свистки офицеров, и пехотинцы, выпрыгнув по лестницам на бруствер, дружно побежали в атаку густыми цепями. Только штыки блестели на солнце, указывая рубежи, до которых они добежали. В своих новомодных касках «от Лозе» они были похожи на карикатурных рослых вьетконговцев.
– Приданному пехотному полку занять наши траншеи, – приказал я, и телефонисты стали дублировать приказание, прикрывая трубки аппаратов от грохота боя.
Тыловые ходы сообщений быстро заполнялись солдатами тактического резерва, которым давно уже надоело ждать хоть чего-нибудь. Ждать в эшелонах. Ждать в лесу. Ждать в тыловых укрытиях под обстрелом. Ждать, когда штурмовики зачистят вражеские траншеи. Так что смена полков на позициях прошла быстро. Не сказать чтобы четко, но вполне приемлемо.
«Артштурмы» уже катили ко второй траншее, и за ними поспешали огемские саперы-штурмовики второй волны. Первая волна уже вовсю резвилась в первой траншее, выкуривая врага из блиндажей ручными гранатами и сходясь с остатками вражеских солдат в рукопашной схватке. Да, что есть, то есть, хорошо их Аршфорт надрессировал на Щеттинпорте.
Дальности пушек «коломбин» хватало на всю глубину прорыва, и я их не сдергивал с места. Тем более что вражеская шрапнель нет-нет да и давала в небе белесое облачко с характерным хлопком. Правда, все реже.
В перископ было видно, как республиканские солдаты, выскакивая из второй траншеи, сломя голову бегут в свой тыл по открытому пространству, попадая под разрывы огненного вала. Бежали не только в тыл, но и в стороны и даже навстречу нашей пехоте, бросая оружие, на ходу поднимая к небу руки. Похоже, у вражеской пехоты началась паника.
В советской литературе о войне много места было отведено такому явлению, как танкобоязнь. И писатели-фронтовики, кто скрытно, а кто и явно, говорили о том, что танкобоязнь – явление иррациональное, непонятное уму, рождаемое глубинами человеческого подсознания, его первобытными еще страхами. И вот сейчас я воочию вижу у врага стремительно расширяющуюся панику, вызванную внезапно нахлынувшей танкобоязнью. А паника вещь заразная. Не зря любому командиру предписывается уставом моментально расстреливать паникеров на месте. Давить панику в зародыше. Иначе, когда паника охватит значительное количество солдат, будет уже поздно.
