— Вот что, батюшка, — выдавил из себя после затянувшейся паузы граф, — не хотелось бы мне с тобой говорить на языке врага. Уж не обессудь, не сочти за каприз, но, изгнав супостата из нашего Отечества, хочу, чтобы и сам дух его был изгнан.
— Тогда, может, сразу приступим к делу? — согласился Бенкендорф, слегка поморщившись.
К своему великому изумлению, Ростопчин отметил, что этот прибалтийский немчик говорит по-русски легко и почти без акцента. Супруга губернатора, исконно русская женщина, имела в своем лексиконе едва ли десяток исковерканных слов.
— Должно быть, для вас не секрет, что Государь император остался недоволен вашими действиями в Москве?
Бенкендорф сделал паузу, чтобы посмотреть на реакцию губернатора.
— Не тяни, батюшка! — На обезьяньем лице графа появилась бесстрашная улыбка, с которой он привык принимать любые удары судьбы. — Привез известие об отставке, так говори смело, без обиняков. Мне опала не в диковинку!
— Вовсе нет, — несколько растерялся Александр, сбитый с толку откровенностью Ростопчина. — Его Величество прочитал наконец мой осенний рапорт и послал меня в Москву для подробного изучения обстоятельств пожара, а также дела купеческого сына Верещагина…
Федор Васильевич не сдержал облегченного вздоха. На самом деле он точно не знал, радоваться ему или огорчаться. Граф всегда стремился к власти и умел вдоволь ею насладиться. Во времена своего самого великого возвышения, будучи канцлером, правой рукой императора Павла, он мог в присутствии фельдмаршала князя Репнина нежиться в постели, сказавшись больным, и диктовать ему, вытянувшемуся по струнке, прописные истины, упиваясь его унижением. Но вчерашний вечер у Белозерского показал, что не осталось в Москве былого почтения перед власть имущим, его могут публично оскорбить, унизить, втоптать в грязь. Будь он снова государевым временщиком, отправил бы в Сибирь все вчерашнее застолье, и глазом не моргнул! Не те времена нынче, нравы сильно пошатнулись! И все же, какой бы шаткой ни была эта его московская власть, Федор Васильевич прекрасно понимал, что, потеряв ее, больше никогда не поднимется и на политической карьере придется ставить крест. А там и старость не за горами, ему ведь уже пятьдесят. Что тогда останется? Жалкое стариковское прозябание в деревне, постоянные жалобы на болячки, а власть только над темными мужиками да суеверными бабами? Нет уж, он еще посидит на Москве, пока император и Господь ему это позволят!
— Времени мне отведено совсем немного, — продолжал между тем Александр, — поэтому прошу не чинить никаких препятствий.
— Да что ты, батюшка, в своем ли уме? Чинить препятствия государеву посланнику! — возмутился Федор Васильевич, а потом, хитро прищурив глаз, напомнил: — А бумаги-то государевой ты мне так и не показал…
Бенкендорф покраснел и замешкался. Он чувствовал себя все более неловко. Сказывалось отсутствие политического опыта, или, вернее сказать, опыта интриги, в которой Ростопчин считался виртуозом.
Пробежав глазами текст и зачем-то понюхав императорскую печать, Федор Васильевич ласково осведомился у гостя:
— Где изволил остановиться, друг мой?
— Я еще не искал квартиры, — признался Александр, — поехал прямо к вам.
— И поступил очень мудро! — подняв указательный палец, похвалил губернатор. — Остановишься у меня. Выделю тебе лучшие комнаты, а главное все следствие будет под рукой. Вот он я! Весь как на духу! Изучай, обмеряй, описывай и посылай отчет государю!
— Это не совсем удобно… — начал было Бенкендорф, но граф, вскочив с кресел, обнял его за плечи и продолжал в том же родственном тоне:
— Эх, братец, неудобно только спать с чужой женой, да и то, если жестко постелено! Отобедаешь у меня! Познакомлю с супругой, с дочерьми…
Федор Васильевич хорошо сознавал, как много теперь зависит от этого холодного и практичного немчика. Его дальнейшая судьба была в руках желторотого юнца, и он, за многие годы политической карьеры не знавший унижений, а напротив, смело унижавший других, теперь готов был покориться. Даже во времена своей юности, когда императрица Екатерина выделила его среди других на турнире пословиц, он дерзко, во всеуслышание заявлял, что не собирается становиться шутом, пусть даже великой императрицы. Нынче же он скакал дураком вокруг молодого, неопытного, свежеиспеченного генеральчика.
Еще несколько часов назад Александр посчитал бы предложение Ростопчина остановиться у него в доме оскорблением. Это было похоже на взятку — предложить ему даровой постой в городе, где ни за какие деньги невозможно сыскать пристойного жилья… Но Бенкендорф был молод, и ему показалось заманчивым поселиться под одной крышей с юной голубоглазой девой, у которой «поплыли» чернила в дневнике. «Познакомлю с дочерьми…» Бенкендорф испытывал адовы муки. Долг и честь твердили ему: «Не соглашайся!», только что зародившееся чувство кричало: «Она здесь! Ты должен ее снова увидеть!»
— А сколько у нас общих тем для беседы! — продолжал уговаривать Ростопчин. — Взять хотя бы батюшку твоего, Христофора Ивановича… Как он поживает?
Александр раскрыл было рот, чтобы дать согласие хотя бы отобедать сегодня у графа, тем более что голод уже давал о себе знать, но в этот миг в двери кабинета отрывисто постучали.
— Что за черт? — удивился Федор Васильевич. Никто не смел тревожить его в собственном кабинете. Этот стук был неслыханной дерзостью, которую он не мог приписать никому из домочадцев, а тем более слуг. Уж не послышалось ли ему, в самом деле?
Стук повторился, на этот раз стучали более смело и настойчиво. Ростопчин хотел заорать: «Я занят!», а орал он страшно, по-звериному, так что у слушателей тряслись поджилки, но любопытство взяло верх. Граф в два прыжка подскочил к двери, резко распахнул ее и нахмурился, увидев, что за визитер его потревожил.
На пороге стояла Елена Мещерская, девушка, которую князь Белозерский вчера объявил «авантюристкой». Тогда, за ужином, она появилась очень вовремя, неизвестно, чем бы закончился его гневный спич перед московским дворянством, если бы не юная прелестница, взбудоражившая все умы. Но сегодня она ворвалась совсем некстати. Ведь он уже почти уговорил этого остзейского остолопа остановиться у него и отобедать, и вот тебе на! Теперь Бенкендорф уставился на девицу и явно забыл, о чем только что шла речь.
— Что вам угодно, сударыня? — раздраженно спросил губернатор. — Кто вас сюда пустил?
Однако Елена не оробела и не смутилась. Она знала, что граф не один, а с каким-то молодым генералом. Софи настояла на том, что это самый подходящий момент для разговора с ее отцом. Тот постесняется отказать ей при свидетеле и по крайней мере выслушает жалобу до конца.
