пытался донести до вас, что эти сопротивления имеют воображаемую природу в том же смысле, что и те коаптативные приманки, которые этология поведения животных демонстрирует нам в демонстрации или бою, и что эти приманки сводятся у человека к нарциссическому отношению, введенному Фрейдом, которое я развил в своем эссе о стадии зеркала. Я пытался показать, что, помещая в это эго синтез перцептивных функций, в который интегрированы сенсомоторные выделения, Фрейд, похоже, изобилует той делегацией, которая традиционно должна представлять реальность для эго, и что эта реальность тем более включена в отстранение эго.
Ибо это эго, отличающееся в первую очередь воображаемой инертностью, которую оно концентрирует против сообщения бессознательного, действует исключительно для того, чтобы покрыть вытеснение, конституируемое субъектом, сопротивлением, которое необходимо для дискурса как такового.
Поэтому истощение защитных механизмов, которое так хорошо демонстрирует нам Фенихель-практик в своих исследованиях аналитической техники (в то время как вся его редукция на теоретическом уровне неврозов и психозов к генетическим аномалиям в либидинальном развитии - чистая банальность), проявляется, без учета или осознания Фенихелем, как просто обратная сторона механизмов бессознательного. Перифраз, гипербатон, эллипсис, приостановка, предвосхищение, ретракция, отрицание, отступление, ирония - это фигуры стиля ( figurae sententiarumКвинтилиана); как катахреза, литота, антономазия, гипотипоз - тропы, термины которых предлагают себя как наиболее подходящие для обозначения этих механизмов. Можно ли действительно рассматривать их как простые фигуры речи, когда именно сами фигуры являются активным принципом риторики дискурса, который анализируемый на самом деле произносит?
Продолжая описывать природу сопротивления как перманентное эмоциональное состояние, делая его чуждым дискурсу, современные психоаналитики просто показали, что они попали под удар одной из фундаментальных истин, которую Фрейд заново открыл в психоанализе. Никогда нельзя быть счастливым, прокладывая путь к новой истине, потому что это всегда означает прокладывание пути в нее: истина всегда тревожна. Мы даже не можем привыкнуть к ней. Мы привыкли к реальному. К правде, которую мы подавляем.
Ученому, провидцу, даже шарлатану совершенно необходимо, чтобы только он один знал. Мысль о том, что в глубине самой простой (и даже самой больной) души есть нечто, готовое расцвести, достаточно плоха! Но если кому-то кажется, что он знает столько же, сколько и он, о том, что мы должны из этого сделать... тогда на помощь нам спешат категории примитивного, до логического, архаического или даже магического мышления, которые так легко вменить в вину другим! Неправильно, что эти ничтожества заставляют нас задерживать дыхание загадками, которые оказываются слишком ненадежными.
Чтобы интерпретировать бессознательное так, как это делал Фрейд, нужно быть, как он, энциклопедистом искусств и муз, а также усердным читателем Fliegende Blätter. И задача не облегчается тем, что мы находимся во власти нити, сотканной из аллюзий, цитат, каламбуров и двусмысленностей. И разве это наша профессия - быть противоядием от пустяков?
И все же это то, с чем мы должны смириться. Бессознательное не является ни изначальным, ни инстинктивным; то, что оно знает об элементарном, - не более чем элементы означающего.
Три книги, которые можно назвать каноническими в отношении бессознательного - "Толкование сновидений", "Психопатология повседневной жизни" и "Шутки и их отношение к бессознательному" - это просто сеть примеров, развитие которых вписано в формулы связи и замещения (хотя и доведенные до десятой степени их особой сложности - схемы их иногда приводятся Фрейдом в качестве иллюстрации); это те формулы, которые мы даем означающему в его функции переноса .Ведь именно в "Толковании сновидений " в смысле такой функции вводится терминÜbertragung, или перенос, который впоследствии дал название главной пружине интерсубъективной связи между аналитиком и пациентом.
Такие диаграммы не только определяют каждый из симптомов невроза, но и позволяют понять тематику его течения и разрешения. Великолепные истории болезни, приведенные Фрейдом, прекрасно это демонстрируют.
Чтобы вернуться к более ограниченному случаю, но который, скорее всего, поставит окончательную печать на нашем предположении, позвольте мне привести статью о фетишизме 1927 года и случай, о котором Фрейд сообщает в ней о пациенте, которому для достижения сексуального удовлетворения требовался определенный блеск на носу (Glanz auf der Nase); Анализ показал, что в его ранние, англоязычные годы жгучее любопытство, которое он испытывал к фаллосу своей матери, то есть к этому выдающемуся manque-à-être, к этому want-to-be, привилегированное обозначение которого Фрейд открыл нам, превратилось на забытом языке его детства в взгляд на нос, а не в блеск на носу.
Именно бездна, открывающаяся при мысли о том, что мысль должна прозвучать в бездне, с самого начала вызвала сопротивление психоанализу. А вовсе не, как принято говорить, акцент на сексуальности человека. Последняя, в конце концов, была доминирующим объектом в литературе на протяжении веков. И в самом деле, более поздней эволюции психоанализа удалось с помощью комической легилименции превратить ее во вполне моральное дело, колыбель и место свиданий забвения и влечения. Платоновская установка души, благословенной и просветленной, поднимается прямо в рай.
Невыносимый скандал во времена, предшествовавшие освящению фрейдистской сексуальности, заключался в том, что она была такой "интеллектуальной". Именно в этом она показала себя достойным союзником всех тех террористов, чьи замыслы должны были разрушить общество.
В то время, когда психоаналитики заняты переделкой психоанализа в правомыслящее движение, венцом которого является социологическая поэма об автономном эго, я хотел бы сказать всем, кто меня слушает, как можно распознать плохого психоаналитика; это слово они используют для того, чтобы презирать все технические или теоретические исследования, которые продолжают фрейдовский опыт по его аутентичным линиям. Это слово - "интеллектуализация" - порицается всеми теми, кто, живя в страхе быть испытанным и признанным несостоятельным в вине истины, плюет на хлеб людей, хотя их раб уже не может оказывать никакого иного воздействия, кроме закваски.
III Письмо, бытие и другое
Является ли тогда то, что думает вместо меня, другим Я? Является ли открытие Фрейда подтверждением манихейства на уровне психологического опыта?
На самом деле, в этом вопросе нет никакой путаницы: то, к чему привели нас исследования Фрейда, - это не несколько более или менее любопытных случаев раздвоения личности. Даже в описываемую мною героическую эпоху, когда, подобно животным из сказок, сексуальность говорила, демоническая атмосфера, которую могла бы породить такая ориентация, так и не материализовалась.
Конец, который открытие Фрейда предлагает человеку, был определен им на вершине его мысли в этих трогательных выражениях: Wo es war, soll Ich werden. Я должен прийти туда, где это было.
Это реинтеграция и гармония, я бы даже сказал, примирение ((Versöhnung).
Но если мы проигнорируем радикальную эксцентричность Я по отношению к самому себе, с
