он в речи к звуковой модуляции, к тому или иному концу акустического анализа: тональному или фонетическому, даже музыкальной силы.
Этих кратких замечаний было достаточно, чтобы показать различие субъективностей в перспективе перцепции (и то, насколько неправильно она понимается при опросе пациентов и в нозологии "голосов").
Но можно утверждать, что это различие сводится к уровню объективации в percipiens.
Однако это не так. Ведь именно на том уровне, на котором субъективный "синтез" придает речи свое полное значение, субъект раскрывает все парадоксы, пациентом которых он является в этом сингулярном восприятии. Эти парадоксы проявляются уже тогда, когда речь предлагает другой: об этом в достаточной степени свидетельствует возможность подчинения субъекта этой речи в той мере, в какой она управляет его слухом и его бытием на страже, ибо, просто входя в слуховое поле другого, субъект попадает под власть внушения, от которого он может спастись, лишь сведя другого не более чем к выразителю не принадлежащего ему дискурса или намерения, которое он держит в резерве.
Но еще более поразительным является отношение субъекта к собственной речи, в котором важный фактор скорее маскируется чисто акустическим фактом, что он не может говорить, не слыша себя. Нет ничего особенного и в том, что он не может слушать себя, не будучи разделенным, в том, что касается поведения сознания. Клиницисты добились большего, обнаружив вербально-моторные галлюцинации, выявив очертания фонических движений. Однако они не сформулировали, где находится решающий момент, а именно в том, что сенсориум безразличен к производству означающей цепи:
Эта знаковая цепь сама навязывает себя субъекту в его вокальном измерении;
она принимает за таковую реальность, пропорциональную времени, прекрасно наблюдаемому в опыте, с которым связана ее субъективная атрибуция;
Его собственная структура как означающего является определяющей в этой атрибуции, которая, как правило, дистрибутивна, то есть обладает несколькими голосами, и, следовательно, делает эквивокальным якобы объединяющий percipiens.
3. Я проиллюстрирую сказанное феноменом, взятым из одной из моих клинических презентаций за 1955-6 год, то есть за год проведения семинара, о котором здесь идет речь. Скажем, что такое открытие может быть сделано только ценой полного подчинения, пусть даже намеренного, должным субъективным позициям пациента, позициям, которые слишком часто искажают, сводя их к болезненному процессу, что усиливает трудности проникновения в них при небезосновательной сдержанности субъекта.
На самом деле это был случай одного из тех совместных бредовых состояний, тип которых я уже давно показал на примере пары мать/дочь, где чувство вторжения, перерастающее в бред о том, что за тобой шпионят, было всего лишь развитием защиты, свойственной аффективным бинарным отношениям, открытым как таковым для любой формы отчуждения.
Именно дочь при опросе привела мне в качестве доказательства оскорблений, которым они обе подвергались со стороны соседей, факт, касающийся любовника соседки, которая якобы донимала их своими нападками, после того как им пришлось прервать дружбу с ней, которую они поначалу поощряли. Этот человек, который, таким образом, был не более чем косвенным участником ситуации и даже несколько теневой фигурой в утверждениях пациентки, очевидно, окликнул ее, проходя мимо нее в коридоре многоквартирного дома, в котором они жили, оскорбительным словом: "Свиноматка!".
На что я, не склонный видеть в этом контрприем "Свинья!", который было бы слишком легко экстраполировать во имя проекции, которая в таком случае не более чем проекция самого психиатра, продолжил расспрашивать ее о том, что она могла сказать за мгновение до этого. Не без успеха: улыбнувшись, она признала, что, увидев мужчину, пробормотала вполне безобидные на первый взгляд слова: "Я только что была у мясника...".
К кому были обращены эти слова? Ей было тяжело говорить это, тем самым давая мне право помочь ей Если говорить о текстовом значении этих слов, то нельзя не учитывать, в частности, тот факт, что пациентка внезапно ушла от мужа и свекрови и, таким образом, вступила в брак, который ее мать не одобряла, и результат этого брака остался неизменным. В основе этого ухода лежало убеждение, что эти крестьяне, чтобы покончить с этой никчемной городской девчонкой, предлагают не что иное, как разрезать ее на куски.
Впрочем, какая разница, нужно ли прибегать к фантазии фрагментированного тела, чтобы понять, как пациентка, пленница двойственных отношений, вновь реагирует на ситуацию, которая ей непонятна.
Для наших целей достаточно того, что пациентка должна была признать, что фраза была аллюзивной, даже если она не могла быть ничем иным, как недоумением по поводу того, на кого из двух присутствующих или одного отсутствующего человека был сделан намек, поскольку, таким образом, оказывается, что I, как субъект предложения прямого стиля, оставляло в неопределенности, в соответствии со своей функцией "перевертыша", как это называется в лингвистике, обозначение говорящего субъекта, до тех пор, пока аллюзия, в своем конъюнктивном намерении несомненно, сама оставалась в состоянии колебания. После паузы эта неопределенность закончилась с присоединением слова 'sow', которое само по себе слишком насыщено инвективой, чтобы следовать за колебанием изохронно. Таким образом, дискурс реализовал свое намерение как отказ в галлюцинации. Там, где невыразимый объект отвергается в реальности, слово дает о себе знать, так что, придя на место того, что не имеет имени, оно не смогло уследить за намерением субъекта, не отделившись от него тире, предшествующим ответу: противопоставляя свою пренебрежительную антистрофу проклятию строфы, возвращенной таким образом пациенту с индексом Я, напоминает по своей непрозрачности любовные эякуляции, когда, не имея означающего, чтобы назвать объект своей эпифаламии, она прибегает к грубейшим уловкам воображения. 'I'll eat you up... Милая!" "Тебе понравится... Крыса!
4. Я привел этот пример только для того, чтобы показать в живых, конкретных деталях, что функция ирреализации - это не все в символе. Ведь для того, чтобы его вторжение в реальное не вызывало сомнений, ему достаточно предстать, как это обычно и происходит, в виде разорванной цепи.
Здесь мы также касаемся эффекта, который имеет каждый знак, когда он воспринимается, чтобы вызвать воспринимающего согласие, состоящее из пробуждения скрытой двойственности второго через явную двусмысленность первого.
Конечно, с классической точки зрения объединяющего субъекта все это можно рассматривать как эффект миража.
Но поразительно, что эта точка зрения, сведенная к самой себе, должна предлагать, например, в отношении галлюцинаций только взгляды такой бедности, что работа сумасшедшего, без сомнения, столь же замечательного, как судья Шребер в своих "Мемуарах о моей нервной болезни", после того как до Фрейда психиатры приветствовали ее с большим энтузиазмом, даже после него рассматривается как сборник трудов, который должен быть предложен в качестве введения в феноменологию психоза, и не только для начинающих.
Он также дал
